Ангел из Зимнего замка

В спальне Энжел ждала служанка. Она дрожащими руками приняла полотенце и попыталась начать извиняться. – Молчать, – холодно приказала Энжел. – Ты отправила письмо? – Да, миледи. В тишине служанка просушила волосы Энжел полотенцем, тщательно расчесала. Слегка влажные упругие локоны легли на плечи крупными кольцами. Служанка надела на Энжел восхитительную сорочку из алансонского кружева и принесённый госпожой золотистый халат. Помедлила ещё минуту, ожидая указаний, и удалилась, без звука прикрыв за собой дверь. Энжел раздумывала над тем, что предъявить в качестве мести О'Брайену. На пороге ванной комнаты она, в общем-то, блефовала и вовсе не желала ничего изобретать. Просто хотела уйти первой, вопреки его приказу, щёлкнуть по носу. А теперь, как назло, в голову ничего не приходило. Это ей-то, Энжел Уинтер, по праву считавшей себя одной из самых изобретательных женщин Англии! Что этот волк с ней сделал? Разозлившись в сотый раз за день, она надела домашние туфли, покрытые яркой вышивкой в индийском стиле, и спустилась на первый этаж. Было чертовски скучно. Энжел забрала из кухни пять ножей и шесть вилок, направилась в кабинет. Там, как она верно помнила, висела репродукция портрета Генриха VIII. Прицелившись, Энжел неожиданно умело метнула вилку. Та воткнулась аккурат в монарший лоб. Затем леди Уинтер всадила по ножу в каждый угол рамы и принялась метать в несчастного короля оставшиеся вилки. Судя по тому, с какой ювелирной точностью они втыкались в берет в том месте, где крепилось чёрное перо, нос, подбородок, середину груди, леди Уинтер могла бы полмира обыграть в дартс. Когда в её руке остался только нож, а последняя вилка пробивала королевский глаз, в кабинет вошёл Генри. – Боже, Энжел, чем ты занята? – О'Брайен перевёл взгляд с девушки на изуродованный портрет и удивлённо вскинул брови. – Значит, вот таким изощрённым способом ты решила мне отомстить? Через тёзку? – Тёзку? – Энжел взглянула на портрет так, словно совершила роковую ошибку, а затем, мучительно изогнув брови, воззрилась на О'Брайена: – Это всё ты виноват! Я ведь даже не подумала о том, что моё занятие можно двусмысленно трактовать! Мне просто стало скучно! Ты лишаешь меня прозорливости и остроты ума! – Послушать тебя, так я сам дьявол. Мне, право, даже неловко, ведь я ничем не заслужил такой чести. Но, если отложишь нож, я сделаю вид, что поверил, будто ты не представляла вместо его лица моё. Энжел смущённо опустила нож на письменный стол. У неё чуть было слёзы на глазах не выступили – так обидно стало за собственную глупость и то, что дурацкие предположения О'Брайена вполне имели право существовать. – Признаться, я ждал чего-то другого, даже волноваться начал, когда через час не увидел тебя. Надеюсь, я не помешал? – Я закончила. – То есть нож ты всё же приберегла для меня? – шутливо поинтересовался Генри. – Нижайше благодарю, что он не серебряный. Этот я мог бы даже позволить в себя воткнуть. – Ты велел отложить его, и я отложила, – смиренно ответила Энжел. – Тогда будем считать, что месть свершилась. Ты, и правда, поставила меня в тупик. Даже дважды. Второй раз – своим неожиданным послушанием. Генри подошёл к письменному столу и, взяв нож, вернулся к леди Уинтер. Прижал голомень клинка к её шее и провёл холодной сталью до ключиц. – Хочешь и я удивлю тебя? – Хочу, – Энжел посмотрела в лицо О'Брайена, и в глазах её затанцевали крошечные бесы. Его же глаза сейчас как никогда напоминали волчьи. Генри ещё сильнее прижал нож к коже, и лезвие, едва коснувшись бретельки кружевной сорочки, срезало её, точно волосок. Вторую мужчина придержал пальцами и так же безжалостно рассёк. Великолепное алансонское кружево потекло по груди, грозя обнажить Энжел до талии, но девушка мгновенно подхватила сорочку и прижала к телу. О'Брайен развернул нож и несильно вдавил обух в тыльную сторону её ладони. Будто веля: "Отпусти". Энжел разжала руку, которой касался нож, но подняла вторую, с зажатой в ней сорочкой, выше. – И эту, – непривычно низким, без следа прежнего благородства, голосом сказал он. – Любишь послушных девочек? – тихо спросила Энжел, опустив руку на пару дюймов ниже. – Люблю, когда непослушные девочки становятся послушными. Отпусти. Энжел разжала пальцы, позволив сорочке упасть к ногам, и отвела взгляд. – Так? – Да, – одобрительно кивнул он и подцепил кончиком ножа борт халата. Жёлтый шёлк скользнул с плеча, и всё одеяние, увлекаемое тяжестью ткани, рухнуло на пол янтарным водопадом. Генри завёл руку со столовым прибором, обратившимся не то оружием, не то игрушкой в их любовной утехе, за спину Энжел. Рукоятка уткнулась ей в поясницу. – Расстегни, – указал он взглядом на пуговицы своей рубашки. Энжел прижалась щекой к его груди и медленно, одну за другой, вытащила три четверти пуговок из петель. Для того, чтобы высвободить последние, девушка опустилась на колени у ног Генри. Закончив, она подняла лицо и посмотрела мужчине в глаза. – Так? – спросила Энжел глубоким сладким голосом. – Всё правильно, – похвалил О'Брайен, но ножа, плавающего возле шеи девушки, не отвёл. – Дальше. Энжел промедлила секунду, точно не веря собственным ушам. А затем, закусив губу, потянулась к его брюкам. Расстегнула ширинку, спустила брюки вместе с нижним бельём. – Ну же, скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала теперь? Он высвободил ноги, пяткой отшвырнул одежду к дверям. – Встань, развернись, упрись руками в край стола. – Зачем? – Энжел едва сдержала дьявольскую улыбку и невинно взмахнула ресницами. – Просто делай, не спрашивай. – А если не стану? Генри приставил нож под её подбородок. – Догадайся. – Я не понимаю твоих намёков. – Энжел ни на миллиметр не отодвинулась от ножа. Она лишь быстро опустила глаза, а потом вскинула, по-детски широко раскрытые, на Генри и тонким чистым голосом произнесла: – Скажи. – Я сделаю тебе больно, – ответил он не пытаясь напустить в голос угрозы. Сказанные спокойно, его слова звучали правдивее. – А ты сможешь, мой милый, добрый Генри? – Энжел наклонила голову, соблазнительно изогнув шею, ласкаемую металлом лезвия. – Ты же знаешь, я так боюсь боли... – Поэтому ты послушаешься. – Нет... – рискнула Энжел. Она не могла, просто не могла поверить, что О'Брайен пойдёт в игре так далеко. Блефовать в таких вещах бывает опасно. Вот и пусть узнает, оставшись перед выбором. Генри упал на колени напротив Энжел, приблизил своё лицо вплотную к её и оскалился. Неопасные, плоские человеческие резцы на мгновение заострились. Всего на мгновение, могло и померещиться. Но вот он склонился к шее девушки и голова О'Брайена с его густыми волосами, благородным узким лицом, замелькала, сменяясь волчьей мордой. Зверь раскрыл пасть, обхватив горло леди Уинтер, и начал сжимать челюсти. Остановился, только когда клыки выпустили из её напряжённой шеи четыре тонких алых ручейка. – Хватит, хватит, я послушаюсь, – сломленно прошептала леди Уинтер, упиваясь ощущением волчьих зубов, давивших на шею. Она положила ладонь на горло зверя, будто бы пытаясь оттолкнуть. Волк О'Брайен на прощанье процарапал её кожу и слизал капли с мгновенно затянувшихся ранок. Кровь другого вампира заставила его отшатнуться. Лицо Генри стало прежним, но взгляд блуждал, как у слепого. Через мгновение мужчина совладал с собой, провёл кончиком языка по губам, вбирая любое напоминание о крови Энжел. – Тогда делай, как я сказал, – велел он хрипло, будто слова давались с трудом. – Ты никогда раньше не пробовал? – обволакивающим, чуть насмешливым голосом спросила леди Уинтер. Он мотнул головой. Энжел прокусила кончик указательного пальца, раскрасила своей кровью тонкие, красиво очерченные губы О'Брайена, проникла в рот и погладила язык, отдавая последние красные капельки с привкусом воспоминаний и давно ушедших чувств. Генри откинул голову, прикрыв веки. Они вздрагивали, будто глаза под ними смотрели сны наяву. – Что это, – проговорил мужчина одними губами, расплывшимися в экстатической улыбке. – Хочешь мою? – Ты позволишь? – спросила Энжел, уже касаясь его шеи остриями иголочек-клыков. – Да. Генри прянул к ней, насаживая горло на зубы леди Уинтер. Кожа легко подалась, и Энжел жадно глотнула сущности Генри О'Брайена. Они так мало, так плохо знали друг друга. И у него подобный опыт в первый раз... Вряд ли удастся распробовать его сокровенные воспоминания, его мимолётные желания и сладкие слабости. На язык попадёт то, что составляет сейчас основу существования О'Брайена, его ощущения, его... Одиночество. Энжел едва не захлебнулась обидой. Её предали, предали! За что? Она хотела спросить, но волчья пасть не могла произнести ни слова. Темно, и со всех сторон – колющее серебряное сияние, сжирающее по унции мозг, сверлящее виски, давящее на череп. Этому не будет конца. Энжел медленно отстранилась, аккуратно стёрла с губ капельки прохладной крови, напитанной десятилетним пленом. Уголки глаз леди Уинтер увлажнились. Она опустила ресницы, из-под них по щекам скользнули слёзы. Самые, самые настоящие. Слёзы сочувствия. – О, Генри, – тихо промолвила она. К тому моменту О'Брайен окончательно стряхнул с себя следы эйфории, навеянной кровью Энжел, и теперь непонимающе смотрел на прозрачные жемчужины, скатившиеся с ресниц леди Уинтер. – Энжел, что с тобой? – он нежно укрыл ладонью её затылок. – Я думал, тебе будет хорошо, как и мне от твоей... как наркотик... Нет? Что это, почему? – Потому что ты такой. Израненный зверь. – Энжел коснулась губами его уха и зашептала: – Ты потом поймёшь, поймёшь и научишься. Она ощутила, как затвердели соски, когда коснулись груди Генри. Нет, жалость и сочувствие так не возбуждают. Безупречный разумный О'Брайен оказался несовершенным, надломленным... Почему ей это так понравилось? – Хорошо, – ответил он, принимая Энжел в объятия. Сколько раз Генри держал её в своих руках, но так – ещё никогда. Будто два тела точно знали, как лечь в выступы и изгибы друг друга, чтобы соприкоснуться наиболее гармонично, идеально, полно.