Ангел из Зимнего замка

Первый раз, когда они предались страсти в этом же самом кабинете, Генри ощущал лишь простое желание мужчины, влечение, похоть – всё то, что диктует не душа, но тело. Брал, не испытывая сомнений и покусываний совести, то, что Энжел охотно вручала ему. Потому что и она просто следовала плотским позывам, капризам трёхсотлетней скуки. Но сейчас... Что было сейчас? Будто утоляли не жажду плоти, а пытались заполнить себя друг другом. Или пытался он один? Генри не знал, мог ли он довериться своим ощущениям, которые твердили, что и Энжел была с ним искренней настолько, насколько вообще способна эта женщина, вмиг меняющая ласку на презрение. О'Брайен, сидевший на диванчике из орехового дерева, откинул голову на спинку и рассеянно погладил кудри леди Уинтер. Та полулежала на его коленях, вытянув обнажённые ноги, замечательно белые на фоне тёмно-синей ситцевой обивки. На короткое мгновение можно было представить, что разбилась её театральная маска, а в самом Генри растаяла вековая разумность, ледяной корочкой окружившая сердце, и они оба могли бы вот так остаться в маленьком летнем домике... Какой абсурд, какая наивность. Даже если забыть о разнице положений, есть ещё и опасность, которая, рано или поздно, заставит Энжел отказаться от спутника, сулящего сплошные неприятности. И это только самые очевидные причины, по которым не стоило ничего представлять. Можно только принять неожиданную, невероятную почти близость, установившуюся между ними на краткий срок. Генри отвёл за плечо волосы Энжел, укрывавшие её грудь, погладил шею, на которой не осталось следов волчьих зубов. Девушка пошевелилась от его ласки, и он тихо сказал: – Я собирался сегодня вечером в Глазго к Кэмпбэллу. Мне нужны новые документы, и ещё есть кое-какие дела. Хочешь, поедем вместе? Сходим куда-нибудь. – В театр? – Энжел потёрлась носом о щёку Генри и утвердительно добавила, растягивая гласные: – В театр! – Давненько я там не был, – усмехнулся О'Брайен. – Тогда собирайся. Может быть, нам придётся остаться в Глазго на несколько дней. – Пришлось бесчисленное количество раз с тобой поцеловаться и дважды переспать, чтобы получить свидание... – Энжел с притворным осуждением покачала головой и крепче обняла Генри. – А после театра мы, судя по всему, должны познакомиться? Интересно, как это произойдёт? – Даже не знаю... После спектакля я буду стоять, дожидаясь экипажа, прекрасная и одинокая, ты влюбишься с первого взгляда, подойдёшь и предложишь поцеловаться бесчисленное количество раз? Ох, мне даже жаль стало, что ты так никогда не сделал. – Тогда после спектакля я притворюсь, будто гадаю, что скрывается под твоим платьем, – Генри дотронулся до её согнутого колена, и рука его скользнула по бедру вниз. – Я буду представлять, какой же вкус у твоих губ и не посмею даже мечтать к ним прикоснуться. – А влюбиться? – серьёзно спросила Энжел. – Когда ты должен в меня влюбиться? – Энжел, – голос О'Брайена тоже лишился воздушных, лиричных ноток. – Я должен тебя спросить... Раньше я об этом не думал и потому не спрашивал, а сейчас должен: Ты убежала в приключение со мной, оставив там кого-то или же нет? У тебя есть другой мужчина, Энжел? – Мы расстались. Навсегда. А ты уже начал меня ревновать? – Хоть я и не смею претендовать на тебя, мне не хотелось бы влюбиться в женщину, принадлежащую другому. Генри потребовалось всё его самообладание, чтобы произнести эти слова так, что они могли быть истолкованы как продолжение шутки, но в равной степени могли быть сказаны и всерьёз. Энжел поднесла его руку к своему лицу, прижалась щекой к ладони и закрыла глаза. – А ты хотел бы, чтобы я принадлежала тебе? Даже не так... А ты хотел бы, чтобы я у тебя была? О'Брайен надолго задумался. В праве ли он сейчас говорить хоть с кем-нибудь о любви или даже простой привязанности? А даже если и так, сколь прочно чувство, пробившееся сквозь снег и камень? Сколько оно такое, новорожденное, способно прожить? Было бы немного проще, если бы всё зависело от одного Генри. Но есть ещё Энжел – вспыльчивая, взбалмошная, переменчивая. – Я буду честен с тобой. Сегодня между нами что-то произошло. Когда я попробовал тебя, а ты – меня, мне показалось, что мы перестали быть случайными попутчиками, усмиряющими друг с другом свою скуку и одиночество. А потому я не солгу, если скажу, что сейчас мне отчаянно хочется, чтобы ты была у меня. Настоящая ты, какой я смог тебя увидеть. Только вот я говорю это, признаюсь тебе, а сам боюсь, что те мгновения были чем-то вроде сна, а пробуждение окажется иным, и мы обманем друг друга. Для меня полюбить, довериться и обмануться снова – немыслимо. Энжел выпустила его руку, но глаз так и не открыла. Медленно, точно в трансе, она произнесла: – Ты умудряешься сказать рекордное количество грустных, унылых или нудных вещей за минуту. Ты порой ведёшь себя на все свои девяносто или сколько там лет. Ты бываешь настолько холодным, что даже вампиру рядом с тобой хочется закутаться в одеяло. Энжел Уинтер уехала бы в тот день, когда оказалась в этом домике. Веселье ведь закончилось именно тогда. Почему она здесь, Генри? Почему? – Она устала от трёх веков веселья? Я не знаю, Энжел. Давай лучше ты пойдёшь складывать в дорожную сумку свои платья, мы сходим в театр Глазго, а потом я влюблюсь в тебя возле экипажа. – Мужчины не выносят разговоров о чувствах, перспективах и обязательствах... – Энжел осторожно поцеловала Генри, точно опасалась, что он отвернётся или не ответит на прикосновение, и прошептала: – Не бойся, ну пожалуйста, не бойся. Я ведь совсем не могу, когда рядом боятся, мне ведь всегда страшно сильнее, ты сам говорил...