Ангел из Зимнего замка

Путешествие почтовым дилижансом до Глазго определённо не доставило леди Уинтер удовольствия, чего Генри никак не мог не заметить. Ещё бы, графиня, привыкшая к собственному экипажу в сопровождении стаи лакеев, вынуждена ехать не в кэбе даже, а вместе с чернью. Дабы хоть как-то изгладить впечатление, О'Брайен доставил Энжел в дорогую гостиницу, предоставив ей неспешно готовиться к вечеру в театре, а к Кэмпбэллу отправился один. В самом деле, что ей там делать? Только ещё больше скучать и злиться. С недавних пор Генри этого совсем не хотелось. Грустная леди, довольная леди, ласковая и страстная леди – вот такой она привязывала к себе, заставляла желать её общества. Даже сидя в гостиной Кэмпбэлла, О'Брайен невольно улыбался, совершенно не в такт словам старого приятеля. Тем неожиданнее для Генри прозвучал вопрос о том, в каком качестве вписать его спутницу в поддельные документы. Об этом он совершенно не подумал, да и с Энжел не успел обсудить. Вариантов, между тем, было не так уж много, точнее всего пара: опекун или же супруг. Второй казался более практичным и удобным, с какого края ни посмотри. Но не разорвёт ли на клочки такой документ Энжел, если узнает? Или, наоборот, рассмеётся? С ней ни в чём нельзя быть уверенным. Поколебавшись полминуты, Генри всё же решился и велел Кэмпбэллу сделать леди Уинтер новоявленной миссис Блэк, Вуд или какую там фамилию решат выдать таинственные махинаторы Гордона. В конце концов, как бы ни отреагировала Энжел, он всегда найдёт нужные слова, чтобы её утихомирить. А если и не найдёт, рано или поздно настроение девушки снова станет благодушным. – Готово будет через пару дней, не раньше, – между тем пообещал Кэмпбэлл, глядя на Генри будто бы с извинением. – Можешь пока вернуться в летний домик. – Я побуду в городе. – Может и подольше получиться... – Ничего страшного, – не замечая настойчивости товарища, отмахнулся О'Брайен. – У меня есть в Глазго и другие дела. Кроме того, моя прекрасная спутница устала от созерцания служанки-деревенщины и хотела бы блеснуть в местном обществе. Генри запоздало обнаружил, что слова его прозвучали будто бы с гордостью, а потому быстро распрощался с Кэмпбэллом и покинул его дом. Прежде, чем вернуться к Энжел в гостиницу, следовало ещё заехать в банк к мистеру Гилмору. Дело было отнюдь не срочным, забрать накопления из ячейки шотландского банка, ключ от которой Генри увёз из Вудчестера, можно было в любой момент, да он и не собирался делать этого сейчас, но сам Гилмор, ещё один бывший партнёр О'Брайена, был великим ценителем оперы и театра. Кто, как не он, мог подсказать, чем удивить и порадовать леди Уинтер? И правда, Гилмор, не без труда узнавший Генри, был так любезен, что одолжил ему на вечер собственную ложу в Королевском театре. – Мы отправляемся на "Укрощение строптивой", – сообщил О'Брайен Энжел, когда вернулся в гостиницу и, переодевшись, заглянул в её покои. – Если ты готова, то нам стоит выехать немедленно, иначе пропустим весь первый акт. – Даже если и весь спектакль, ты не должен торопить леди, – Энжел положила немного матовой вишнёвой помады на и без того идеально накрашенные губы, развернулась на стуле и мурлыкнула, хлопнув ресницами: – Никто не должен торопить леди. – Вы, безусловно, правы. Я смиренно жду вас, моя леди. Девушка с подчёркнутой неторопливостью нанесла по капельке духов на запястья и шею, жестом прогнала из комнаты служанку. Подошла к О'Брайену, переплела свои пальцы с его, оставляя на рукавах фрака запах своего парфюма. – Знаешь, что мы обязаны сделать за эти дни? – Кроме очевидного? Не имею ни малейшего понятия, скажи. – Пригласить портного, разумеется. Классика, конечно, не стареет, но, Боже, никто не носит таких пуговиц уже лет пять! – Я бы не удивился, если бы и все десять. Надеюсь, ты простишь мне, что твой кавалер в этот вечер будет одет старомодно? – Избитая истина: лучшее украшение мужчины – его женщина. А лучшее украшение женщины – добродетель и бриллианты. Сегодня у меня не будет ни того, ни другого. Надеюсь, ты простишь. Генри повторно оглядел спутницу, одетую в бархатное платье винного цвета, и только теперь заметил скромные рубиновые серьги и кулон. После пары дней, в которые он созерцал Энжел в домашнем платье, халате или вовсе без одежды, видеть её торжественной, почти величественной, было непривычно и в чём-то даже неловко. О'Брайен мгновенно вспомнил, кем являлась леди Уинтер, а кем – он сам. – Ты выглядишь восхитительно, Энжел. Если ты будешь рядом, на пуговицы моего фрака никто и не взглянет. – Не смеши. Тебя оценят от макушки до носков туфель, чтобы определить, можно ли меня забрать. Хочешь, никуда не пойдём? – Ох, Энжел, ты можешь сколь угодно считать меня занудой, но, умоляю, не приписывай мне трусость. Может быть, мой фрак давно вышел из моды, но я смею по-прежнему считать, что вид Генри О'Брайена способен сообщить окружающим о том, что он уйдёт с той же леди, с которой и пришёл. Лицо Энжел приобрело выражение бесповоротного умиления. – Бог мой, О'Брайен, ты сейчас так благороден и трогателен, что мне даже хотеть тебя стыдно. Предложи же руку и идём. Генри исполнил её просьбу, и они вместе спустились к ожидавшему их кэбу. Как и предполагал О'Брайен, явились они с опозданием. Правда, не столь большим, чтобы уже начался антракт, но двухэтажное здание Королевского театра с массивными колоннами, похожими на решётку титанической клетки, уже наполнилось сосредоточенной тишиной. Генри и Энжел прошествовали в одолженную у банкира ложу, когда Люченцио проник в дом Баптисты под видом учителя музыки. Пропустили не так уж и много. Зато их позднее появление вызвало целую волну шепотков из соседних лож. Все бинокли немедленно направились на леди Уинтер и её спутника, лишив старательных актёров заслуженного внимания. Энжел ни разу не оглянулась по сторонам. Она величественно уселась на обитый красным велюром театральный стул, положила пальцы на ограждение ложи и, подняв бесполезный для зорких вампирьих глаз бинокль, осмотрела сцену. Затем обернулась к Генри и шепнула: – Стоит мне искать чертовски глубоко запрятанный смысл, с которым ты выбрал спектакль? О’Брайен тихо засмеялся и тоже отвёл глаза от действа на сцене, чтобы обменяться с Энжел взглядами. – Ровно тот же, что я усмотрел в твоём недовольстве его Величеством Генрихом. – Кстати, я знала Шекспира. Кратко, встречала на одном вечере. И ту, с кого списана Катарина. – Неужели? Удивительно... Именно в такие моменты и осознаёшь полностью всю цену времени, отпущенного таким, как мы. И как он тебе? Шекспир. – В первые десять минут – самый блестящий собеседник, что только был в моей жизни. А потом – беспардонный подлиза. Но может ли талант без подхалимства выжить в веках? – Этого мы уже не узнаем, – улыбнулся Генри, возвращая своё внимание лицедеям. – Зато теперь мне стало интересно, не знаю ли я кого-то, кто в будущем станет столь же известен, как Шекспир. – Может, съездим в Вену и заведём там знакомство с каким-нибудь гениальным музыкантом? – улыбнулась Энжел. – Хотя твоему терпению предстоит испытание в виде долгого пути в компании со мной. – Мы уже достаточно долго путешествуем вместе, тебе ещё есть, чем меня удивить? – Желаешь бросить вызов? – Не смею ставить под сомнение твои способности, – примирительно ответил О'Брайен, – с тебя станется угостить актёров гнилыми апельсинами. Тем более свою меткость ты уже сегодня доказала. – А ты наличие у тебя чувства юмора доказать никак не можешь, – ядовито ответила Энжел и, недовольно морща носик, принялась с демонстративным вниманием наблюдать за спектаклем. Генри не стал ей мешать, тем более, что попытка оспорить слова леди Уинтер, сменившей милость на гнев, грозила очередным периодом отчуждения. Так, поглощённые зрелищем или же своими мыслями, они просидели до антракта. – Останемся здесь или ты хотела бы пройтись и посмотреть в глаза всем тем господам, что променяли спектакль на разглядывание тебя? – Прогуляться, конечно, прогуляться. Под руку с Генри Энжел выплыла в светлый коридор театра. – Ты решил, кем будешь представляться? – тихо спросила она. – У меня в Шотландии нет знакомых, так что... Ответить Генри помешал низкий голос, не слишком чётко проговаривающий слова. Голос этот принадлежал по последней моде одетому джентльмену, со светской ненавязчивостью оказавшемуся рядом. – Добрый день, – улыбнулся джентльмен. Он был высок, с белыми от седины висками. Его лицо можно было бы назвать привлекательным, если бы при разговоре одна половина не оставалась неподвижной, что, видимо, и стало причиной невнятной речи. – Возьму на себя смелость сообщить, что вы заинтриговали общество, собравшееся сегодня в Королевском театре. Позвольте поинтересоваться, откуда вы? На последнем слове его голос смягчился, и, хоть он смотрел в глаза О'Брайену, при этом поглаживая по пальцам свою спутницу с тяжёлыми веками и опиумными подглазинами, которые не мог замаскировать даже толстый слой пудры, все необъяснимым образом осознали, что бархата в голос джентльмен подпустил ради Энжел. – Рад приветствовать вас, – Генри поклонился господину, чей внешний вид не оставлял сомнений в благородности его происхождения. – Мы прибыли из Англии. Позвольте представиться, Брайен Гордон, – немедленно соврал он, но, переведя взгляд на леди Уинтер, замешкался. Представить её своей супругой уже сейчас? О нет, только не в обществе, перед влиятельным человеком. Такого Энжел точно не простит ещё долго. Но и назвать её другим именем немыслимо – это враз растопчет репутацию леди. – Должна признать, что Королевский театр превзошёл наши ожидания, – очаровательно улыбнулась Энжел, избавляя его от принятия решения. – Я видела постановки Шекспира и в Лондоне, и в Риме. Глазго, похоже, старается угнаться и за тем, и за другим городом. – Вы путешествуете так много? – искренне удивился джентльмен. – Я, признаться, выезжал в Лондон, когда был моложе, но ужасно уставал от дороги. А Рим... – Это чудесный город, – заворковала Энжел. Она встала ближе к Генри и даже склонилась в его сторону, но при этом ласкала полупарализованное лицо незнакомца взглядом из-под длинных шёлковых ресниц. – Его красоты быстро заставляют забывать о любых неудобствах. – О, я хотел бы послушать рассказы таких страстных путешественников, – улыбнулся джентльмен поочерёдно Генри и Энжел. – Меня зовут барон Олшерви, и я был бы несказанно рад видеть вас сегодня на музыкальном вечере в моём особняке. Не могу обещать многочисленное общество, но в подобравшейся компании каждый по-своему интересен. К тому же, играть будет один малоизвестный, но виртуозный пианист из Вены. Однако поверьте, через пару лет его имя прогремит по всему миру. У меня, видите ли, что-то вроде чутья на талант. Энжел просительно взглянула на Генри. Сейчас она была похожа на маленькую девочку, которой запретили есть сладости. Но конфет очень, очень хотелось. – Мы с Евой, – О'Брайен решил пресечь вероятные расспросы относительно имени леди Уинтер, – с огромным удовольствием примем ваше любезное приглашение. Скажите только адрес, по которому нам приехать. Знаете ли, мы каких-то четверть часа назад обсуждали людей, которые могли бы стать знаменитыми через пару-тройку веков, подобно Шекспиру, а потому история с вашим пианистом кажется мне пророческой. Разве можно упустить такую возможность? Энжел подсыпала к словам Генри горсточку светского серебристого смеха, и барон Олшерви жутковато улыбнулся левой половиной лица. – Я был бы рад, если бы вы поехали в моём экипаже. Он довольно просторен, думаю, всем будет удобно. – Что ж, если мы никак вас не стесним... – Ну что вы, что вы! Лакеи в синих ливреях, вепрь на дверцах. Впрочем, я непременно дождусь вас в холле. Полагаю, вечер будет приятным. Раскланявшись с Генри, барон вальяжной походкой удалился. По пути к нему шустро присоединился худосочный джентльмен и начал что-то тараторить. На Энжел и Генри украдкой бросали взгляды, но заговорить более никто не решался. – Боже, они тут совсем одичали, – тихо, с лёгкой усмешкой сказала леди Уинтер. – Новая кровь вызывает такой непомерный ажиотаж... Сейчас все дамы в этом зале гадают, кто мы друг другу, есть ли у тебя состояние. А мужчины... Ох, обожаю выбираться в свет. – Должно быть, этот барон весьма эксцентричный человек, раз приглашает на свои вечера случайных людей. Конечно, ложа и твой наряд сообщают о многом, но всё же... Он даже не полюбопытствовал, какое положение мы занимаем, – понизив голос, Генри добавил. – Не говоря уже о том, что мы могли бы сожрать их всех. Прости, я не собирался этого говорить. Похоже, начинаю ощущать голод. Давай лучше вернёмся в нашу ложу. – Нельзя. Будем выглядеть либо снобами, либо мошенниками, желающими получить что-то от общества, в котором оказались. Нужно продемонстрировать себя. – Энжел повлекла Генри в неспешную прогулку по коридору и холлу, заполненному негромким гомоном. Она говорила так, что разобрать её слова мог только О'Брайен. – Олшерви, похоже, законодатель и лидер. Больше никто не решается начать беседу, хотя всем любопытно. Вероятно, он и самый знатный в этом сборище, может позволить себе разговаривать на равных с кем бы то ни было. Не волнуйся. Такие, как он, любят собирать вокруг себя небольшую толпу ради развлечения и странной прихоти. Или чтобы избежать одиночества. Просто веди себя загадочно, этого будет достаточно. – В нашем положении это не так уж сложно.