Ангел из Зимнего замка

Они сделали ещё один круг по холлу, а потом были вынуждены вернуться в ложу к началу следующего акта. Генри заметил, что теперь на них вдвое пристальней нацелились бинокли. Впрочем, большая часть любопытных отвела взгляды, как только зазвучали голоса актёров. Лишь один барон посчитал, что разглядывание новых знакомых (или же новой знакомой?) гораздо любопытнее, чем известная до зубовного скрежета пьеса. Генри же так не думал, а потому забыл об Олшерви и полностью увлёкся постановкой. Только в финале, когда строптивая Катарина признала, что в действительности под дурным нравом скрывала жажду любви и замужества, О'Брайену вдруг стало не по себе. Некстати вспомнилась утаённая от Энжел деталь с документами, а в мысли начали прокрадываться неуместные параллели... – Энжел, – негромко позвал он, – ты не против стать моей женой? Леди Уинтер вздрогнула, и бинокль, который она изящно удерживала, свесив руку через ограждение, полетел в партер. Девушка продолжила смотреть на сцену и молчать. – Это не то чтобы предложение, – поспешил добавить Генри, чувствуя себя полным болваном. – То есть, если ты, конечно... Боже... Давай я попробую сказать всё с самого начала. Я велел Кэмпбэллу вписать тебя в свои будущие документы в качестве моей жены. – А знаешь, почему у тебя не получается смешно шутить? – с тихим бешенством заговорила Энжел. – Потому что ты не умеешь подбирать слова. Слушатель, видимо, ждёт одного, а шутка оказывается совершенно про другое. – Если бы ты не уронила бинокль... Ох, я так и знал, что из всего этого выйдет какая-нибудь нелепость. Ты правда ждала, хотела бы, чтобы я?.. – Не знай я тебя, решила бы, что ты пытаешься меня унизить. Это... Это так звучит, словно... Ничего я от тебя не жду! Ты просто... Просто... Проклятье! Я даже уколоть тебя не могу! Ненавижу тебя! – Энжел, – Генри нашёл её руку, – тебе делали когда-нибудь предложение? Нет, я помню, что ты была замужем, но это было совсем в другое время, когда тебя, наверное, и спрашивать бы не стали. Делали? – Да как ты смеешь издеваться надо мной?! – Энжел резким движением высвободила руку, её губы превратились в две напряжённые ниточки, покрытые вишнёвой помадой. – Ты не манна небесная, свалившаяся вдруг на мою голову! Делали! Миллион раз! Мужчины с более завидным положением! – Вот ты сама всё и сказала, – с затаённой горечью отозвался Генри. – Моё положение незавидное, а потому я, даже если и бы и желал, не мог тебе предложить ничего, кроме поддельных бумаг, по которым ты – моя супруга. Энжел отвернулась от зала, устало прикрыла глаза. – Как же я тебя боюсь... Почему ты не можешь любить меня? Хоть немного? После всего... Ну почему? – Сначала ты должна одиноко стоять у экипажа, – попытался он неловко пошутить, но тут же замолчал. Снова начал уже изменившимся голосом: – Энжел, что ты хочешь от меня? Я забыл о том, что нахожусь в бегах! Езжу с тобой в театр, охочусь запальчиво и кроваво, точно волчонок, а ты будто ждёшь, что я начну говорить пламенные речи и совершать поступки из романов, дабы убедить тебя в моём расположении. – Можешь сколько угодно изображать меня в своём воображении пустоголовой дамочкой, не разделяющей ценное и бесценное, но ты прекрасно знаешь, чего я хочу. Впрочем, забудь. Ничего не хочу. Такого нельзя желать в одиночку. Такого в одиночку желать больно и унизительно. – Энжел опустила голову, крепко сжала челюсти, заталкивая в себя чувство. Вновь на О'Брайена взглянула безупречно весёлая леди Уинтер. – Ах, не забивай мысли. Идём, нас ждёт музыкальный вечер в хорошей компании. Что ещё нужно для счастья? – Доверие, – произнёс Генри вслух вместо того, чтобы подумать про себя. В отличие от спутницы, он не мог столь же легко набросить плащ спокойствия на растрёпанные чувства, и лицо с головой его выдавало. – Мне жаль, что я огорчил тебя. В своих желаниях ты не одна, если я смею думать, что ты могла бы пожелать того же, что и я. – О, прошу, хватит печальных разговоров! Идём, барон, должно быть, уже заждался. Энжел лучезарно улыбнулась и поднялась со стула. О'Брайен, по-прежнему мрачный, последовал за ней. Говорить уже ничего не хотелось, тем более леди Уинтер ясно дала понять, что не намерена продолжать это нелепое выяснение отношений. Нет, с ней решительно было непросто. Может быть, даже к лучшему, что всё случилось именно так? Скажи Генри сразу и начистоту, к чему это могло привести? К ещё одной сложности, которая, рано или поздно, снова вызовет между ними непонимание и ссору. И всё же он шагал рядом с Энжел, то и дело поглядывая краем глаза на крохотный рубиновый кулончик, точно капля крови, застывший на её груди, и не мог не жалеть о том, что на мгновение распахнувшаяся перед ним душа леди Уинтер снова закрыта и забаррикадирована блистательными светскими масками. Боже, ведь при их первой встрече она ему совершенно не понравилась, можно даже сказать – раздражала. Почему же теперь так хочется откусить себе язык за то, как неловко, неуклюже он выражает мысли, за то, как невольно нанёс Энжел оскорбление? Если кто-то сейчас и разглядывал пару загадочных незнакомцев, пересекающих ярко освещённый холл, Генри этого не заметил. Он начал обращать внимание на что-то, кроме своих спутанных дум и вишнёвой улыбки, только когда они с леди Уинтер вышли на улицу. Казалось, придётся не меньше часа выискивать экипаж барона, однако серебряный вепрь свирепо глянул на них с дверцы коляски, уже подъезжавшей ко входу. Самого барона, впрочем, не было видно, и Генри остановился между колоннами Королевского театра. Не зря они напомнили ему прутья клетки... – Если желаешь, можешь отправиться прямо к экипажу, – предложил О'Брайен спутнице. Ему самому не хотелось дольше, чем это будет необходимо для поездки, находиться рядом с серебром. Он бы и вообще отказался, если бы не их ссора с Энжел. Но теперь Генри решил, что непременно сядет в этот проклятый экипаж и ничем не выразит своей слабости. – Если позволишь. На улице ужасно влажно, боюсь, что такой воздух бесповоротно испортит причёску. – Разумеется, Энжел. Я присоединюсь к тебе, когда появится барон. Зябко спрятав руки в муфту, леди Уинтер спустилась по ступеням и замерла в огромном квадрате света, падавшем из распахнутых дверей. Она держала спину прямо, слишком прямо даже для себя. В какой-то момент девушка перестала следить за медленным продвижением экипажа в ленной и праздной очереди, подняла лицо к небу. Не было ни единой звезды, даже лунный серп пожрали тучи. Лишь чернота. Тогда Энжел обернулась и нашла глазами Генри. Он наблюдал за ней внимательно, не скрываясь. То, что леди Уинтер красива, не являлось для него секретом. Как не являлось секретом и то, что она прекрасно знает, какой эффект производит на окружающих. Тем удивительнее было продолжать смотреть и восхищаться... игрой? Её умением показать себя? Или же тем взглядом серых глаз, который сейчас обратился к нему? Генри не улыбнулся ей, не показал кивком головы, что заметил её движение. Неужели шутка каким-то роковым образом ожила? Иначе, почему он любуется изгибом шеи, белеющей в темноте, точно свежевыпавший снег? Вздрогнули ресницы, и Генри мгновенно вскинул на них глаза, схлестнулся взглядами с Энжел. На его щёки словно возложили ледяные ладони, а ещё пара морозных рук схватила за горло. Стоило сейчас же, немедленно обернуться волком и бежать в ночь, из города, куда-нибудь, иначе быть беде. Ведь что бы она ни говорила, даже в редком приступе подкупающей искренности, всё это не для него, не для Генри. Мечтать о продолжительном (вечном?) счастье с леди Уинтер было ещё глупее, чем остаться стоять у колонны, чем продолжать смотреть на Энжел, лишаясь любого шанса на спасение, чем произнести одними губами её имя. Леди Уинтер с болезненной резкостью расцепила их взгляды, улыбнулась кому-то за плечом Генри. – Вы не боитесь отпускать её от себя? – внезапно прозвучал рядом голос барона Олшерви. Он поигрывал тростью с набалдашником из слоновой кости и в который раз беззастенчиво осматривал леди Уинтер. О'Брайен вздрогнул, застигнутый врасплох нежданным вопросом, чуждым звуком, проникшим в самое его сердце. Давно не бьющееся, но будто бы живое. – Барон, – отозвался он, совладав с собой, – бояться следует не мне, а тем, кто окажется с ней рядом. Олшерви усмехнулся и приглашающе вытянул руку. Как раз в этот момент подъехал его экипаж. Пока мужчины спускались, лакеи распахнули дверцу и помогли Энжел подняться в карету и устроиться на сиденье. – Прошу, прошу, – произнёс барон, пропуская О'Брайена вперёд. Генри ощутил, как от близости незримого колкого сияния капелька пота стекла со лба, вдоль линии роста волос, к виску. Он обещал себе не показывать боли, ничем её не выдавать. В карете Генри разместился рядом с Энжел, ещё сильнее побледнев от ожидания, когда закроется дверца, приблизив серебряные бивни вепря к волчьему горлу. Лакей безжалостно хлопнул дверцей, вспрыгнул на задки так лихо, что карета качнулась. Наконец, щёлкнул кнут по крупам лошадей, и экипаж тронулся. Энжел бросила молниеносный обеспокоенный взгляд на О'Брайена и ненавязчиво осведомилась: – А где вы живёте, дорогой барон, далеко ли нам ехать? – Нет, нет, не беспокойтесь, дорога не успеет вас утомить. Мой особняк находится в центре Глазго, пять-семь минут езды от театра, не больше. – Ах, замечательно! Что же будут играть на вечере, плавно перетекающем в ночь? – Шопена. Я большой поклонник его сочинений. – О, тогда я вдвойне счастлива, что мы приняли приглашение. У вас замечательный вкус, барон. Энжел развлекала барона Олшерви светским щебетом столь удачно, что он, кажется, не обратил никакого внимания на излишнюю молчаливость и скованность Генри. Через обещанные пять-семь минут экипаж остановился напротив огромного дома чёрного камня и выпустил пассажиров на его порог. Мрачный особняк казался самым древним и громоздким на всей улице. Никаких лишних украшений, лишь истинно северная сдержанность и основательность. Внутри дома оказалось немногим светлее. Внушающая уважение мебель из тёмного дерева, массивные бронзовые подсвечники и люстры, толстые свечи в которых едва ли разгоняли мрак. Вручив верхнюю одежду слугам, Энжел тут же взяла Генри под руку и проследовала вместе с ним за хозяином дома в просторную залу со сводчатым потолком. В центре её стоял рояль, рядом с которым нервно разминал руки невзрачный юноша. Вокруг рояля в два ряда были расставлены стулья с мягкими сидениями, а у стен – столики с закусками и винами. При появлении барона шорох голосов, умноженный прекрасной акустикой помещения, исчез, дамы одна за другой присели в изящных реверансах, большинство мужчин ограничились вежливыми кивками, точно виделись с Олшерви не далее как час назад. Хозяин вечера вышел в центр залы, и нервный юноша поспешил занять место за роялем. – Друзья, сегодня у нас необычный вечер. В первую очередь, я хотел бы представить вам мистера Ханца Йонсона, – юноша привстал с банкетки и, приложив правую руку к груди, коротко поклонился. – Мистер Йонсон, несмотря на свою молодость, является настоящим виртуозом, и сегодня он любезно согласился исполнить для нас пару произведений Шопена. – зал окатил пианиста сдержанными аплодисментами и продолжил внимать барону. – Также сегодня фортуна одарила нас новыми друзьями, мистером Брайеном Гордоном и его прекрасной спутницей Евой. Как вы все знаете, – барон позволил себе улыбку, – я не могу устоять ни перед одним очаровательным интересным человеком, а двое наших новых друзей и очаровательны, и интересны вне сомнений. Надеюсь, и им понравится наше скромное общество. Олшерви галантно поклонился Энжел и Генри. Измученный ожиданием мистер Йонсон занёс было руки над клавиатурой, но барон незаметно покачал головой. Он взял бокал с подноса слуги и негромко принялся перекидываться вежливыми репликами со всеми желающими. К Энжел и Генри один за другим потянулись с представлениями члены общества. Некоторые не называли имён, лишь ограничивались заверениями в несомненном удовольствии вызванном данной встречей, замечаниями о музыке, вине, неприторным замаскированным комплиментом. Наконец, когда все церемонии подошли к концу, гости один за другим, точно по какой-то команде, принялись занимать места. Энжел оказалась между Генри и Олшерви. Барон подал знак, и Ханц Йонсон заиграл. О'Брайен узнал Ноктюрн номер два, мягкими нотами ступивший в зал. Юноша играл превосходно, разливая мелодию между сидящими гостями, точно гречанка – воду из глиняного кувшина. Но даже эти нежные успокаивающие звуки, способные усмирить и приласкать несущегося быка, не принесли в душу Генри мира. Взгляд его был сумрачным и неподвижным. Должно быть, друзья барона уже поняли, что интерес в паре незнакомцев представлял не молчаливый хмурый мужчина, а таинственная и прелестная Ева. Лицо последней, между тем, выражало возрастающее недовольство. Когда музыка отзвучала, гости принялись обсуждать услышанное и поочерёдно выражать своё восхищение пианисту. Барон Олшерви занял место рядом с юным талантом и, казалось, не меньше, чем половину похвалы относил на свой счёт. Энжел вдруг подошла к роялю и резко нажала на клавишу. Высокий продолжительный звук заставил всех собравшихся замолчать. – О, вы тоже играете, мисс? – Йонсон, раскрасневшийся от пережитого лихорадочного возбуждения, волнений во время исполнения и потока похвал, бесхитростно рассмеялся собственной шутке. – Играю. Раз в десять дольше, чем вы. И во столько же раз лучше, чем вы. Юноша моментально побледнел, не зная, как реагировать на дерзкие слова. – О, я уверен, что вы прекрасны во всём, – промямлил он. – Видите ли, я слишком люблю всё красивое, чтобы молча наблюдать, как это красивое портят собственными амбициями и пылом. Музыкант опёрся о рояль, ноздри его чрезмерно крупного носа затрепетали. – Быть может, вы сыграете, чтобы преподать урок нашему юному другу? – мягко поинтересовался барон и положил руку на плечо Йонсона. – Быть может... В конце концов, после такой жестокой прелюдии урок запомнится, – очаровательно улыбнулась Энжел и присела на банкетку. Повинуясь знаку барона, гости вновь заняли свои места, с недоумением глядя на леди Уинтер. – Видите ли, – начала та, поглаживая клавиши и не глядя на публику, – играть Шопена с таким ворохом собственных эмоций, втиснутых в каждую ноту – значит играть самого себя и для самого себя. Несомненно, каждый хоть раз да впадал в грех самолюбования. Но вы, мистер Йонсон, музыкант, вы не имеете на это права. Вы жертвуете себя залу, именно жертвуете. Залу и сочинению. Иной поход порождает дешёвую мишуру, не трогающую душу. Дождавшись, когда стихнет отзвук последнего слова, Энжел нажала на клавиши. Она заиграла Сонату номер три, сложную настолько, что исполнителя, взявшегося за неё, легко можно было бы назвать дерзким. Но ноты в безупречной последовательности ложились одна за другой, заполняя зал, резонируя от гладких сводов настолько естественно, что казались законными его обитателями, отдельными от рояля, отдельными от Энжел. Спокойная часть, безумная, наполненная душевными терзаниями часть вплывали в сердца слушателей. В каждой из них неуловимо ощущался привкус самой леди Уинтер, её печали, её страсти, но, казалось, лишь потому, что сочинённые некогда Шопеном ноты идеально их отражали. Когда затих последний звук, в зале повисло молчание. Его нарушил прерывистый голос пианиста Йонсона: – Кто вы? Энжел, вновь не глядя в зал, поласкала пальцами клавиши. – Графиня Энжел Уинтер, – тихо произнесла она. Среди гостей необоримой волной начали подниматься шепотки, становившиеся всё громче. Энжел встала из-за рояля, благосклонно улыбнулась Йонсону. – Вам стоит отправиться в Лондон и попросить в Уинтер касл рекомендательное письмо. Моя семья давно занимается меценатством, полагаю, пианисту с рекомендацией, подписанной фамилией Уинтер, не откажет ни одна сцена. – Энжел встретила, наконец, восхищённый взгляд барона Олшерви. На мгновение в смущении опустила глаза. – Нам пора, барон, боюсь, уже неприлично поздно. – Мне не удастся вас удержать? – Нет... – Что ж, мой экипаж доставит вас, куда прикажете. Миледи. Барон с подчёркнутым почтением распрощался с О'Брайеном. Генри, совершенно выбитый из колеи талантом Энжел и ещё больше – неожиданным публичным признанием, помог леди облачиться в пальто и вывел её на крыльцо. – Ты прекрасно играешь, – сказал он вместо того, чтобы возмутиться её безрассудным поведением. – Я играла для тебя. О'Брайен посмотрел на Энжел, и лицо его при этом имело такое выражение, будто своими словами девушка одновременно сделала его смертельно больным и исцелила от всех существующих недугов. Неужели она уже простила? – Я тронут, – искренне ответил Генри. – Если можешь, забудь то, что я сказал тебе в ложе. Я места себе не нахожу оттого, что так тебя обидел. – Я играла для тебя, для мистера Йонсона, для барона Олшерви и еще двух дюжин совершенно незнакомых мне людей. Я вообще люблю играть, знаешь ли. Ох! – Энжел прижала пальцы к губам и с напускным весельем посмотрела на Генри. – Кажется, я перенимаю твоё чувство юмора! Быть может, теперь нам легче будет общаться. Как ты понимаешь, я всё ещё тебя ненавижу. Хотя уже чуть меньше. Проклятый Шопен всегда трогает меня до глубины души. – Давай попросим кучера отвезти нас домой, – Генри осёкся, – то есть в гостиницу. Или, быть может, ты ещё куда-нибудь хочешь съездить? – Это чувство вины делает тебя таким предупредительным? Мы же в бегах, проблемы, охотники, опа-а-асности... Я зверски голодна. – После того, как ты назвалась своим настоящим именем, вряд ли уже стоит переживать о чём бы то ни было. Раз уж это ночь безрассудства, можем и продолжить. Энжел метнула на Генри взгляд, полный горящей злобы, и села в поданный экипаж. О'Брайен проследил за ней глазами. С улыбкой. И почему только бешенство леди Уинтер обрадовало его, точно ласковое слово? Наверное, дело в том, что видеть её притворную весёлость было и вовсе невыносимо. Пусть уж лучше злость, зато настоящая. – Отвези нас в ближайшую приличную гостиницу, – велел О'Брайен кучеру и сел в экипаж напротив Энжел. Дверка с серебряным вепрем вновь заставила его вздрогнуть и сжать челюсти. Ну уж нет, больше никаких баронов. Пусть этот старый кабан обходится впредь без их общества. Теперь, когда они снова оказались наедине с Энжел, и та, казалось, почти готова оттаять, Генри вспомнил недвусмысленные взгляды Олшерви. Экипаж тронулся, и мужчина ощутил болезненный укол то ли от близости серебра, то ли от ревности. – Барон спрашивал, не боюсь ли я отпускать тебя. Энжел ничего не ответила, будто и не слышала. Генри не стал предпринимать вторую попытку заговорить, тем более что сопротивление болезненным касаниям воздуха, словно прошитого серебряными нитями, и без того требовало сил. Только через несколько минут, когда они подъехали к отелю Гранд Централ, О'Брайен вышел из экипажа и, потягивая леди руку, произнёс: – Прошу. Он искренне понадеялся, что Энжел не выразит вслух своего удивления по поводу того, что их номер находится совсем в другой гостинице. Леди Уинтер, точно услышав опасения спутника, спустилась на мостовую с холодным спокойствием. – Благодарю. Генри махнул кучеру, чтобы тот отправлялся обратно к дому своего господина, а сам, предложив девушке взять себя под локоть, неспешно двинулся к гостинице. – Сейчас экипаж уедет, – чуть слышно пояснил О'Брайен, – и мы возьмём кэб. – Как скажешь. Нет, до весны было нестерпимо далеко, внутри этой женщины по-прежнему царил январь. Генри вновь ничего не сказал, подспудно ощущая, что новый разговор ни к чему не приведёт. Нужно немного времени. И еды. Грохот копыт по мостовой и шорох камушков под колёсами оповестили о том, что карета барона Кабана укатила в темноту. Генри тут же озаботился поиском кэба, и уже через несколько минут их с Энжел ждал экипаж. На козлах сидел молодой смешливый кэбмэн, которого, похоже, даже ночная работа была не способна привести в уныние. О'Брайен, приветливо улыбнувшись парню, наказал ехать к мосту через Клайд. Они с Энжел разместились в кэбе, и хоть тот был куда менее уютным и не таким роскошным, как коляска Олшерви, Генри испытал настоящее блаженство из-за отсутствия проклятого серебра. – И что дальше? – лениво поинтересовалась Энжел. – Погода отвратительная, из-за тумана ничего не видно. – Тем лучше, – шепнул Генри, чуть склонившись к ней. – Ты ничего не чувствуешь? – Хм, дай подумать. Ты по-прежнему меня бесишь. Только это. – Тогда подожди, пока мы доедем до Клайда. – Как скажешь. Но учти, если задумал меня утопить... Я сильнее. И у меня тоже есть мотив. – Боже, Энжел, ты читаешь меня, как раскрытую книгу. Генри захотелось к ней прикоснуться, он даже приподнял руку, но удержал себя. Ему тут же представилось, как Энжел шипит, точно кошка, которой наступили на хвост. Тем более и кэб вдруг резко затормозил, едва не вытряхнув пассажиров с сидений. О'Брайен отвёл шторку от окна и, разглядев за белоснежными кудрями морозного тумана широкий разлив реки, открыл дверцу кэба. – Выйдешь со мной или подождёшь здесь? – спросил он леди Уинтер, лукаво улыбаясь. Любопытство как всегда её подвело. Недовольно дёрнув подбородком, она последовала за Генри. Молодой кэбмэн развернулся к пассажирам и весело протянул О'Брайену раскрытую ладонь, чтобы забрать свои несколько шиллингов. Плату он не получил. Вместо холодных монет его коснулись ледяные пальцы вампира. Генри схватил протянутую руку и дёрнул на себя. Парень не успел вскрикнуть. Мужчина прижал его спиной к себе, закрыв ладонью рот. – Извини, леди голодна, – произнёс он негромко, но так, чтобы его услышал не только дёргающийся в мёртвой хватке кэбмэн, но и Энжел. – Ты первая. Энжел улыбнулась и сжала одну руку кэбмена так, что тот глухо вскрикнул. Она поддёрнула вверх рукав его куртки, обнажив запястье. Поцеловала розовую кожу, покрытую реденькими светлыми волосками. – Тише, тише, – добрым голосом попросила она, и кэбмен, точно околдованный, ненадолго перестал дёргаться. Только заплакал, когда клыки Энжел вспороли его запястье. Она пила долго, постанывая от удовольствия, будто никуда не торопилась, будто улица и опасность быть замеченной не имели никакого веса против наслаждения леди. Закончив, Энжел облизнулась алым блестящим язычком, погладила кэбмена по щеке. Затем отошла на шаг и с греховной жадностью принялась наблюдать за О'Брайеном. Тот следил за движением её языка, будто сам мечтал собрать пролившиеся капли крови, и как только девушка отстранилась, он подхватил бессильно упавшую руку юноши. Клыки Генри вошли если и не в те же дырочки, что оставила леди Уинтер, то в простительной близости от них. Кэбмэн уже кружил в стране грёз и кричать попросту не мог, а потому О'Брайен освободил его рот, перехватив жертву поудобнее. Парень повис у него на руках, точно доверчивая марионетка. Странным образом кровь казалась вкуснее оттого, что только что проливалась на уста Энжел. Будто бы Генри осушал не чумазого плебея, а юную дворянку. Когда в кэбмэне не осталось и капли, О’Брайен поднял глаза на леди Уинтер. По губам той блуждала улыбка. – А с тобой интересно пить и мальчиков тоже, – сказала она. Не будь Генри так поглощён ощущением разливающегося внутри жара, непременно бы смутился от столь неоднозначного комплимента. Но думать, что имела в виду Энжел, совсем не хотелось, и он просто слизнул с уголка губ следы крови. Юноша в его объятиях стал совсем невесомым. Весело ли ему и в той темноте, куда погрузила его голодная пара? Генри перекинул тело через плечо и, коротко глянув на леди Уинтер, двинулся к парапету набережной. Труп, пролетев сквозь тьму и туман, попрощался с мучителями глухим всплеском воды. – Ты сыта? – участливо спросил О'Брайен, вернувшись к Энжел. – Да. Он подошёл ближе, будто ночь мешала расслышать, рассмотреть ответ на лице леди. Энжел оставила муфту пушистым безвольным зверьком висеть на уровне живота, с силой провела ногтем правой руки по запястью левой и прижала быстро подживающую ранку к губам Генри. Он втянул тонкую струйку крови, насильно остановив себя, как бы ни хотелось жадно испить всю Энжел. Через него, точно молния сквозь сухое дерево, пронеслось необузданное бешенство и той же неистовой силы желание. Генри едва не взвыл. Кровь леди Уинтер будто ошпарила нутро, застлала глаза алой пеленой вожделения – собственного, помноженного стократ на её. Не думая, оттолкнёт ли, прогонит ли, разъярится, Генри стиснул плечо Энжел, заставляя прижаться к нему всем телом. – Я жажду тебя, – в голосе О’Брайена, почти нечеловеческом, не звучало просьбы. Энжел отогнула воротник его пальто, провела языком по шее и шепнула: – Сначала поделись со мной. Чем бы ты хотел со мной поделиться? Что бы хотел мне отдать? "Всё" – отвечало его подставленное горло. Генри не отпустил её плеча, только сильнее потянул на себя, хоть больше сблизиться для их тел казалось невозможным. Когда её зубы сами ли, или от его же движения, прокололи кожу на шее, О'Брайен отдался тем чувствам, что жгли его сейчас. Больше никакой клетки, никакого одиночества он ей не отдаст. Только своё дикое, почти звериное желание, восхищение ею, тепло, нечаянно прорвавшееся отчаяние от собственной же страсти к той, к кому нельзя. Энжел оказалась смелее и эгоистичнее. Она не отпустила О'Брайена ни через один глоток, ни через три, ни через пять. Девушка прижалась к нему так тесно, что казалось, будто двое срослись на набережной в статую, воплощающую страсть. Наконец леди Уинтер с видимым усилием разжала зубы. Собрала языком убегавшие под белоснежную рубашку дорожки, а затем приникла к Генри в поцелуе, безумном, болезненном. Девушка не ласкала О'Брайена прикосновением, лишь жадно и ощутимо прикусывала его губы, шепча в перерывах что-то неразборчивое. Генри и сам не хотел ласки. Будто так и только так можно было насытиться – кусая, царапая, рыча. Он схватил Энжел за шею сзади, надавливая большим пальцем на точку между ухом и челюстью. То, что должно быть больно, в их животной игре становилось восхитительным, сладким. Грубые поцелуи снова смешивали на языке их кровь, подстёгивая пьянящим вкусом. Генри подхватил Энжел за бёдра и поднял, не нарушая близости, чтобы отнести к кэбу. Экипаж будто ждал их, промёрзший, с открытой дверью. Тесный, тёмный. Пальто леди Уинтер упало на сиденье, она сама опустилась следом. Генри встал перед ней на колени, приник губами к красной капельке рубина, холодившей её грудь. Скромный вырез платья не позволил ему сделать больше. – Нет, нет, нет, – Энжел оттолкнула его, тут же поцеловала и вновь отстранила от себя. – Едем, пожалуйста. – Почему? – слово прозвучало так, будто Генри заново учился говорить, глаза его светились зелёным, как у ночного хищника. – Тебе уже всё равно, где? – Энжел сжала руку на его горле и, дразня, едва касалась губами со смазавшейся вишнёвой помадой, не давая приблизиться. Вопреки давлению её пальцев, Генри подался вперёд. Если бы он нуждался в воздухе, то мог бы задохнуться. – Хочешь поиметь меня в наёмном кэбе, как шлюху, снятую на улице? – несмотря на грубость слов, Энжел хищно улыбалась. – Давай, скажи, что так и есть, и всё получишь. О'Брайен отпрянул, чтобы сжимавшая горло рука позволила ему говорить. – Так и есть, – прорычал он дерзко, глядя в глаза леди Уинтер. Энжел освободила шею Генри, подняла ворох шуршащих юбок, беззастенчиво облизала пальцы и на секунду запустила руку под нижнее бельё. Он прикусил губу до крови. Следил за движением пальцев девушки так жадно и внимательно, будто за мышью, на которую сейчас бросится. Как только рука выскользнула из-под подола, Генри сжал бёдра Энжел и придвинул её к себе. – Ты – безумие, – сказал он ей в самое ухо. Энжел судорожным движением избавилась от панталон, расстегнула его брюки. Он не помогал, уверенный, что иначе попросту сорвёт с них обоих одежду. Генри вжал девушку в спинку сиденья, уткнулся лбом в его верхний край. Все свои движения, резкие, порывистые, он совершал, не отпуская Энжел от себя, будто они сплавились, как два обломка льда, согретые и соединённые. В конце леди Уинтер едва не давилась криком, оставляя его на лице О'Брайена, на влажном от тумана воротнике его пальто. Она замерла, сжимая мужчину в объятиях, будто не в силах расслабить мышцы, скрученные полученным удовольствием до твёрдости стали.