Ангел из Зимнего замка

Уснули они незадолго до утра, когда январское солнце только готовилось выступить из-за частокола леса и ударить в закрытые ставни летнего домика Кэмпбэлла. Генри крепко обнимал девушку, устроившуюся у него на груди, и иногда просыпался, убедиться, что она всё так же лежит в его объятиях, поцеловать упавшую на лоб тёмную прядь. Скрипнула ставня, разбудила вновь задремавшего О'Брайена. – Энжел, – пробормотал он, не открывая глаз. Судорожный, сдавленный вдох. Энжел не дышит. Она всё ещё прижималась к груди Генри всем телом, её нога оплела его ногу. О'Брайен встрепенулся, дёрнул головой в сторону окна, откуда исходили звуки. Серовато-жёлтая полоса света наступала на одеяло. К стене возле оконной рамы жалась служанка. Испугавшись сотворённого шума, она не осмелилась распахнуть ставню на полную, и теперь та медленно отползала, ширила губительный луч. Тихо и страшно заскулила от боли леди Уинтер. Одним движением она завернулась в одеяло как можно плотнее и, всхлипнув, взмолилась: – Генри! Не оглядываясь на Энжел, тот бросился к окну. Луч света прошёлся по торсу, полоснув болью. Служанка смотрела на него с ужасом долю секунды, а потом в безысходном отчаянии метнулась к ставням. Чтобы сжечь своих хозяев наверняка. Не успела. Когти волка полоснули горло. Захлёбывающийся крик рванулся в окно, моля солнце о спасении, но Генри захлопнул ставни раньше, чем робкие утренние лучи, пробившиеся сквозь дымку облаков, смогли прийти на помощь. Он обжёг руки и плечи, но это не больно. Больно слышать стоны прятавшейся в одеялах Энжел. – Всё хорошо, теперь хорошо, – шепнул он осторожно, мягко, будто пытался подкрасться к перепуганному зверьку. И только он шагнул к постели, как откуда-то снизу, из дворика, мужской голос негромко велел: "Поджигаем". – Энжел! Генри подхватил её на руки – прямо как была, в одеяле, – вышиб пинком дверь и метнулся по лестнице вниз. Открытые по всему дому окна выставили их под перекрёстный огонь рассветных лучей. Куда деться? Подожжённый летний домик вспыхнет в минуту, как стог соломы. А за входной дверью пламенно-солнечное утро. Энжел вскрикнула, опалённая светом, задёргалась в руках у О'Брайена, пытаясь спрятать под одеяло ступню и плечо. Ненадёжный покров ничуть не спасал её. – Тише, – взмолился мужчина. Чувствуя боль Энжел пуще своей, Генри не мог думать. А сейчас нужно именно думать. Не метаться загнанным волком, бросаясь на дула ружей. Думать. Человеком. Энжел замолкла, но её тут же начала бить крупная дрожь. Подвал! Они так ни разу и не заглянули в него, но Генри помнил тяжёлый железный квадрат на полу под лестницей. Задохнуться дымом им не грозит, а металл раскалится, но сдержит пламя. Только бы стены были каменными... Крепко прижимая спелёнутую в одеяло Энжел к себе, будто так он мог защитить её от всего на свете, Генри преодолел последние ступеньки. Его встретил треск горящего дерева. Казалось, великан жадно грызёт доски двумя рядами мощных зубов. О'Брайен не смотрел по сторонам. Не надо видеть, чтобы знать – огонь накатывает, проливаясь по деревянной обшивке стен, по дорогим коврам, заглатывая резные ножки стульев. Над головой занялась лестница. С третьей попытки Генри сбил босой ногой замок с двери погреба. Ссадил пятку до мяса, до застилающей глаза боли. Но это пройдёт. Не пройдёт, если укусит сжирающее дом пламя. Перехватив Энжел, чтобы они вдвоем могли протиснуться в проход, Генри нырнул в темноту. Захлопнул над ними железную крышку. Огонь со злости метнул сверху обломки перил. – Энжел? – позвал он, опускаясь на холодный и влажный каменный пол подвала вместе со свёртком. Девушка осторожно показалась из одеяла. Слёзы на её щеках мешались с кровью. Уголком одеяла Энжел вытерла жуткую маску, начавшую подсыхать на лбу, и, продолжая дрожать, прильнула к Генри. – Всё хорошо, мы в безопасности здесь, – солгал он, стараясь не слушать гул взметнувшегося над каменным кубиком погреба пожара. Подвал был совсем крошечным, вдвоём почти не развернуться. Генри сидел спиной к стене, а его согнутые ноги упирались в стеллаж с винными бутылками. Встань в полный рост, разведи руки в стороны – вот и всё их убежище. – Что случилось? – едва слышно спросила Энжел. – Кто-то нашёл нас... Я не знаю. Наверное, охотники. Велели служанке открыть в доме окна. Она едва не сожгла нас прямо в кровати. – Мы сгорим здесь, – сказала Энжел и тихо заплакала, продолжая, сквозь всхлипы: – Или охотники откроют дверь и впустят солнце, если огонь не справится. Или дождутся, пока мы выйдем ночью, и убьют. Боже, у нас ведь ничего не останется, совсем ничего, даже одежды... – Энжел, – Генри поцеловал её лоб, висок. Слизнул с губ след крови – на вкус, как страх. – Погреб каменный с железной тяжёлой дверью, огонь не доберётся сюда, а сам дом будет гореть ещё много часов. Они побоятся тушить. Сверху рухнут обломки лестницы и крыши, им придётся разбирать завал. Это долго, Энжел, раньше вечера не управятся. А потом... Я не дам им до тебя добраться. Верь мне. – Ты это говоришь, только чтобы меня успокоить! Что за бред! Ты что, не слышишь, как наверху всё трещит?! И дымом пахнет так, будто мы уже в аду! Энжел зло взвилась, уставилась в глаза Генри, точно винила сейчас во всех бедах, включая собственную скорую гибель, его одного. – Здесь будет горячо и страшно, не стану врать. Но мы не сгорим, слышишь? Я обещаю. – Девушка снова резко дёрнулась в его руках, частично сбросив с себя одеяло, и что-то шлёпнулось на пол с глухим звуком. – Что это? Генри протянул руку и поднял томик Бодлера. Энжел нервно засмеялась. – Ты настоящий фокусник. – Она снова полулегла на грудь Генри и беззвучно заплакала. – Прости, прости, я такая злая, когда боюсь! А сейчас очень страшно. Я умру скорее от страха, чем от огня. – Не надо бояться, любовь моя. Даже умереть – это не страшно, а мы не умрём. Нам просто нужно подождать. Подождать, а потом я порву их всех за тебя. За то, что тебе было страшно. Это им нужно бояться. Смотреть на огонь и молиться ему, потому что только он и солнце не дают мне сделать это сейчас. – Тогда почитай мне. Ждать сейчас или жутко, или скучно. В обоих случаях стоит читать. Генри. Генри, я... – она замолчала, повесив паузу в воздухе, полную нерешительности, слабости и надежды. – Люблю тебя. Его глаза заблестели в темноте подвала. Каждое обронённое Энжел слово он собрал и спрятал в памяти, точно это были самые драгоценные жемчужины. – Теперь с нами точно ничто не посмеет случиться. Генри раскрыл книгу, мимолётно подумав о том, что только вампир может разбирать чёрные строчки на белых листках при полном отсутствии света. Наверное, ему повезло и полтора века назад он выбрал правильно. Стал бессмертным, чтобы сейчас читать ей стихи. "Влей мне в мертвую грудь исступленье: Не гаси этот пламень в груди, Страсть, сердец ненасытных томленье! Diva! Supplicem exaudi!* О, повсюду витающий дух, Пламень, в недрах души затаенный! К медным гимнам души исступленной Преклони свой божественный слух! В этом сердце, что чуждо измены, Будь царицей единственной, Страсть - Плоть и бархат под маской сирены; Как к вину, дай мне жадно припасть К тайной влаге густых сновидений, Жаждать трепета гибких видений!"** – Как хорошо ты выбрал, – тихо произнесла Энжел и добавила, чуть усмехнувшись: – Сложно скрывать такую прорву романтики внутри одного-единственного О'Брайена? Прямо на металлический люк что-то грянулось с ревением и жутким грохотом. Леди Уинтер вздрогнула, но ничего не сказала. – Я и не подозревал, что её там так много, – отозвался О'Брайен с тенью смущения в голосе. Стих он скандировал совсем другим тоном. – Давай, я почитаю тебе ещё... * Богиня! Умоляющего услышь! **Шарль Бодлер «Молитва язычника», сборник "Цветы зла" *** Через несколько долгих часов Бодлера и напряжённого вслушивания в шум и треск пожара, над раскалённой железной дверкой стало тихо. Будто их с Энжел заживо закопали в одном гробу на полдюжины футов. Потом сверху снова послышался грохот. Сначала далёкий, едва слышный, затем более отчётливый – поднимали и оттаскивали прогоревшие доски. – Разбирают завал, – зачем-то прокомментировал Генри, всё ещё удерживая в руке томик стихов, перечитанный за этот день раза три или четыре. – Убей их всех, – попросила Энжел, сжимаясь в комок у него на коленях. – Убью, – пообещал он. – Подождём ещё, сейчас может быть слишком рано. Если солнце не зашло, а погреб откроют... – Они всего лишь жалкие людишки, – прорычала Энжел. – Я сама выйду и сверну им шеи! – Нет, Энжел, пожалуйста... Это не просто людишки. Они знают наши уязвимые места, они учились убивать таких, как мы. Я сталкивался с ними и знаю. Позволь мне тебя защитить, не хочу думать, что тебе могут сделать больно. – Хорошо, хорошо. Ты волк, я девочка, и никак иначе. Энжел поцеловала Генри в шею, её губы были необычайно напряжены. Было заметно, что она нервничает и находится в полной растерянности, готовая в любую секунду перейти от ярости к паническому ужасу, от глубочайшей нежности к необоснованным обвинениям. – Ты сильнее их всех, – сказал О'Брайен ободряюще. – Они подожгли дом от отчаяния, услышав крики служанки. И посмотри, мы живы. а они судорожно копошатся наверху, надеясь обогнать ночь. Не нужно их бояться, я просто не хочу, чтобы кто-то пытался всадить в тебя арбалетный болт. Поэтому ты просто подождёшь здесь, в одеяле с книжкой, будто в постели перед сном, а я принесу тебе их головы. Или уши, что ты предпочитаешь? – Женщины жаждут сердец, – улыбнулась Энжел. – Я подожду, хорошо. Только давай с тобой ничего не случится? – Тогда я вырву их сердца, если они не лопнут от страха, – пообещал он, избегая ответа на вопрос. Однажды охотники с ним уже справились. – Правда, никогда ещё этого не делал. А ты? Генри вдруг заметил, что звуки над железной пластиной двери прекратились. Либо она сейчас распахнётся, и их обоих на прощание спалит заходящее солнце, либо пришёл вечер, и охотники побоялись лезть к ним сами, бросили работу. О'Брайен прислушался, знаком попросив Энжел сохранять тишину. Ничего. – Закутайся поплотнее в одеяло, сядь у той стены. – Генри указал на место, куда не достанет полоска света, если в приоткрытую дверку заглянет солнце. – Всё будет хорошо. И с тобой, и со мной. Энжел хотела было что-то ответить, но, сделав над собой усилие, смолчала и выполнила то, что сказал О'Брайен. – Спасибо тебе, – произнёс он с таким чувством, что речь была явно не о послушании леди Уинтер, и взялся за деревянную ручку двери. Дверь не поддалась. Сверху что-то тяжело заворочалось, но не двинулось с места. Генри налёг плечом, кожу ошпарил раскалённый металл. Зажмурившись, чтобы стерпеть, он приложил всю силу, и обугленные доски шевельнулись, поехали в стороны, позволяя приподнять дверь погреба. Ещё рывок. Неподъёмные обломки громыхнули, открыли ледяную зимнюю ночь. Генри одним прыжком вылетел из подвала, оказался в клетке вычерненных копотью стен. Дыры прогоревших оконных рам с лопнувшими от жара стёклами смотрели пусто и устало. Кто из них выглянет? Человек или дуло револьвера? О’Брайен не стал ждать ответа. Метнулся в сторону ближнего окна. Перемахнул через рассыпавшиеся камни камина. Босую ступню обожгла близость серебра. Генри застыл, так и не опустив ногу – под ней скалился капкан. Его секундная задержка разбудила тишину. Сразу из трёх окон просвистели арбалетные болты. Один мимо, другой царапнул плечо, третий попал. Левую половину груди будто вырвали. Генри её не чувствовал. Только мороз, ползущий от небьющегося сердца, сетью по всему телу. «Осиновый…» – медленная мысль в застывающем сознании. О’Брайен рухнул на колени, чудом не завалившись в капкан. Ещё два болта прошили бедро и предплечье. Генри их не заметил. Осиновое жало в сердце парализовало, издевательски позволяя ему лишь смотреть, как в окнах прорастают лица, как охотник входит в дверь. Но шагнуть не решается. Даже обездвиженного, его боятся! Правильно. Генри кинулся в волка. Звериный облик пересобрал кости, сместил органы, и болт, торчавший меж рёбер, вывернуло в плечо. Волк сжал его челюстями, вырвал из тела и отбросил. Сам кинулся к двери, прямо на охотника. Тот не успел развернуться, чтобы бежать. Ужас тоже парализует, вонзается в сердце не хуже осинового кола. Страшные челюсти сомкнулись на горле, перемололи позвонки. Волк рванулся через дверь, через обезглавленный труп, во двор. Там были другие. Их тоже надо убить. Одного он нашёл под окном кухни. Охотник поджигал конец тряпки, сунутой в горло бутылки. Пылающий снаряд полетел в волка, опалил шерсть на боку, но и только. Масло, перемешанное с осколками, пролилось далеко позади и вспыхнуло, убивая снег. В то же мгновение ещё одно алое, горячее плеснуло на промёрзшую землю. Не посмеете. Больше. Никогда. Генри рвал уже мёртвое тело. Надо остановиться. Их больше. И не смог… Выстрел грянул одновременно с болью. Правую лопатку ужалило серебро. Взвыв, волк скатился с растерзанного охотника. Серебряная пуля сияла внутри, будто Генри проглотил солнце, и теперь оно изжаривало плоть. Ещё выстрел. Фонтанчик снега взметнулся у самой морды. И ещё. Волк дёрнулся, пуля лишь задела ухо. Его убьют. Ещё выстрел – и убьют. Даже не самый меткий стрелок больше не может промахнуться. Генри стал ждать, когда серебро прорвёт сердце. Навсегда. Это не страшно. Он же сам говорил Энжел, что умереть не страшно... Энжел. Его убьют... а потом убьют её! Генри катнулся вбок, вскочил на лапы. Правая едва двигалась, и боль была такой, словно в суставную сумку воткнули нож. Не думать. Не чувствовать! Волк бросился на револьвер, зигзагами, как тёмно-серая молния. Охотник выстрелил, не целясь. Пуля вошла в шею. И в следующую секунду зверь вырвал руку, державшую оружие. Человек – парень, совсем молодой – упал навзничь. Его лицо, неотличимое цветом от снега, смотрело в небо. О’Брайен не стал добивать. Выпустил из пасти оторванную руку, её пальцы ещё сжимали рукоятку револьвера. Две серебряные точки, как маленькие злые псы, терзали шею и спину. Но умирать нельзя. Где-то есть ещё двое. Волк слышал их бег. Догнать, убить. Они умерли оба. Небыстро и кроваво. А потом волка накрыла ослепляющая серебряная боль, вся сразу. Та, которую он решил не чувствовать, которую нельзя было замечать, пока жили охотники. Зверь завалился набок, бессильно скуля. Боль не проходила и пройти не могла. Тишина и морозное прикосновение снега к волчьей морде только острее высветляли её из прочих чувств. Сознание сужалось до одной нестерпимо-яркой точки. Волк пополз к дому. Как много он пробежал, какими далёкими казались изуродованные огнём стены. Генри подумал, что будет ползти так до самого утра, пока солнце не оставит на месте него страшный чёрный силуэт. Не помня как, волк добрался до дома, наполовину перевалился через порог. Сейчас бы он не удивился, рухни на него с притолоки лезвие гильотины. Может быть, даже обрадовался. Так больно. Гостиная, которую Генри пролетал в пару шагов с Энжел на руках, стала непреодолимой пустыней пепла и остывших углей. Серебро горело в нём. Как горело желание вернуться. Чтобы она знала – он выполнил обещание, убил, защитил. Чтобы умереть ближе к ней. "Энжел", – позвал он. Только в мыслях. Волчья пасть могла лишь слабо взвыть. Лапа дважды проскребла по железной дверце подвала. Зверь упал. Оглушительно заскрежетал металл. Белые, белые руки, изгвазданные, осквернённые сажей и отвратительным запахом пожарища, приподняли волчью голову, принялись ощупывать тело. – Боже... Энжел надавила на то место на шее, под которое забилась пуля, волк дёрнулся, девушка вскрикнула вместе с его конвульсивным движением. – Я не знаю, как это вытащить, ничего не понять из-за шкуры... Превратись обратно, милый, любимый, нужно... Девушка принялась гладить волка, целовать окровавленную морду, сбивчивым шёпотом упрашивая стать человеком. Волк приоткрыл глаза. Голос и ласка будто воскресили, обратили его второй раз. "Превратись", "нужно"... "нужно". Ей отказать он не мог. Даже если бы умер насовсем, а она сказала бы – "живи". "Нужно". И Генри превратился. Через боль, через затуманенное сознание, в котором стучали слова. "Милый", "любимый", "нужно". Пули заворочались внутри, пропахивая мышцы, скобля кости. Генри взвыл человеческим голосом. – Нужен нож, – заледеневшим тоном сказала леди Уинтер. – Сейчас вернусь. Её шаги, нетвёрдые, удаляющиеся. Возглас отвращения, какая-то возня. Минута – и Энжел снова рядом, осторожно ощупывает дрожащими пальцами очаг слепящей боли. – Здесь всё черное. Я не знаю, как найти серебро. Придётся резать, если нет в мышцах – то ломать кость. Терпи. Для меня – терпи. Она села на Генри сверху, ногами зафиксировав его торс, левой рукой прижав голову к полу. А потом – воткнула нож в основание шеи, сделав огромный мясницкий разрез. Выпустила нож из рук и нырнула пальцами в не желавшую заживать рану. Поискала на ощупь пулю, причиняя дикие, невиданные страдания. И вытащила её. Генри не ощутил облегчения. Он весь был куском боли. Неживым и недумающим. Наверное, он кричал, рвался из рук Энжел. А может просто лежал, неподвижный, как труп. Генри не знал, его разум плавал в слепом алом море. Там не было ничего, только голос... Если ухватиться за него, можно выплыть, вынырнуть. Что она говорит? – Ещё одну, – всё тот же ледяной голос, исходивший из дрожащего, перепуганного насмерть тела леди Уинтер. – Сейчас или подождать? – Там ничего нет, – едва слышно прохрипел Генри, – только твои слова. И красное... – Значит, сейчас. Энжел села на пол, положила Генри грудью на своё правое колено, под левым зажала шею, надавила локтем на его поясницу. Наверное, он всё же вырывался... Нож сделал надрез под лопаткой. Она ничего не нашла в ране, пуля была слишком далеко. Энжел просунула верхние фаланги пальцев под кость и медленным, неотвратимым движением потянула вверх, точно тугую крышку шкатулки или створку раковины. А потом крикнула: – Всё, всё, всё! Звякнул о стену брошенный с ненавистью нож. Энжел обняла Генри, прижала его голову к своей груди и принялась баюкать, как большого ребёнка, приговаривая: "Всё, уже всё". Генри казалось, что его живьём разобрали по косточке. Осознавал он это будто издалека, будто невыносимая боль – часть существования. Ужасная и привычная. Забивающая собой всё. Кроме её голоса. Её рук. Ломающих тело пополам. Пальцев, забирающих серебро. Вынырнул. Перед самыми глазами – свет. Белый, тёплый – кожа Энжел. – Ты... – Генри поднял к ней лицо. Он почувствовал, как спина исцеляется, срастается. Только как-то неправильно. Не так, как было. Но, главное, боль уходит. Остаются только Генри и Энжел. – Тихо, тихо. – Девушка стёрла кровь с того места на шее, где делала разрез. – След от пули не исчезает. Так и болит? – Нет, почти нет. Меня будто не было. Совсем. – Значит, мне уже можно разреветься? – Можно. Иди сюда, – Генри приподнялся, повёл плечом и сел на пятки, привлекая девушку к себе. – Ты моя отважная Энжел. Она прикрыла глаза, но так и не заплакала. – Боже, О'Брайен, теперь ты обязан жениться на мне по-настоящему. – Я был бы счастлив, Энжел. Ты будешь моей женой? – Сначала надень фрак вместо сажи, преподнеси мне кольцо с бриллиантом вместо пары серебряных пуль. И тогда я подумаю. – Спасибо тебе, – Генри поцеловал её закрытые веки. Привкус сажи не портил сладость кожи Энжел. – Нельзя здесь оставаться. Мы можем забрать одежду у них, – он кивнул в сторону двери, – и деньги. Леди Уинтер отстранилась от Генри, склонила голову набок, прислушиваясь. А потом, резко поднявшись, вышла из остова дома и зашагала вдоль стены к окнам кухни, в направлении нараставшего звука – чьих-то хриплых стонов. О’Брайен отправился следом. На снегу, в буром кровавом ореоле, лежал паренёк с оторванной по локоть рукой, белый-белый. Он зажимал пальцами артерию и медленно, отчаянно, полз прочь. Энжел подошла, дрожащая, перепачканная, пугающая, и наступила парню на горло. – Зачем ты хотел убить меня, мальчик? – девушка убрала ступню, давая охотнику возможность ответить. Тот просто смотрел, будто не понимая, о чём его спрашивают. Энжел присела, прокусила указательный палец левой руки, правым сняла две капли крови и сунула в рот парню. Выражение муки и восковая бледность постепенно схлынули с его лица. – Видишь, я тебя вылечила. А ты меня убивал. И моего волка. Зачем? – Вы твари, – прошипел парень. – Убивающие людей твари. – Так ты спасал люде-е-ей, – протянула Энжел тоном человека, открывшего для себя истину. – Но как-то плохо, не находишь? Сколько ваших людей здесь умерло? А ещё та служаночка. Она бы осталась жива, если бы не эта бессмысленная и жестокая эскапада. Вот что, мальчик. Ты можешь спасти кого-нибудь, прямо сейчас. Я очень проголодалась. Но могу тебя отпустить. Ты ведь думал, что уже умер, да? А теперь даже не болит ничего. Но только если уйдёшь, я выпью кого-нибудь другого. Может, даже двоих. Ещё пару выпьет мой волк. А если останешься, твоей крови хватит обоим. Ты ведь долго будешь умирать благодаря моему лекарству. Что выберешь? Малодушный побег с оправданиями вроде "я отомщу", или реальное спасение чьих-то жизней? Думай быстрее. Парень смотрел ей в глаза. Молча. Лишь едва заметно шевелил здоровой рукой. Резко выхватить из-за пояса серебряный нож и с размаху всадить в присевшего рядом вампира ему не хватило ни сил, ни реакции. Энжел ударила наотмашь по взметнувшейся руке, нож отлетел на несколько футов. – Это не ответ. Не испытывай моё терпение. – Можешь убить, – зло выплюнул охотник, – я не боюсь. Про вас знают. Всё равно найдут и будут удачливее нас. – Так умирать легче? – Энжел обернулась, посмотрела снизу вверх в глаза Генри. – Убей его. О'Брайен неспешно подошёл к пареньку. Ещё раз глянул на Энжел, убедиться, не изменит ли приказ. Она ведь зачем-то исцелила мальчишку. Дала своей крови... Генри разозлила эта мысль. Он сжал ладонями виски охотника и резко, до хруста повернул.