Ангел из Зимнего замка

"Утешь меня". Слова половину ночи кололись игольными остриями глубоко в груди Энжел, изводили не хуже голода. Как же она струсила, увидев слабость Генри... Непредставимо, чтобы подобное произнёс Рэй, чтобы на какое-то мгновение переложил звание и ответственность сильного с себя на сестру. Это ведь правда слабость? Мужчина ведь не должен таким быть? А каким он должен быть? К тому времени, как поезд остановился, наконец, не на пять минут, а на сорок, чтобы переждать встречный состав, Энжел, неживой, недышащей, не хватало воздуха. Стены купе, близость О'Брайена, даже темнота давили со страшной силой. Хотелось выбежать в улицу, упасть на промёрзшую землю, раскинуть руки и не мигая смотреть в звёздное небо. На самом деле, звёзд не было. Генри вывел её из вагона и ненадолго покинул в густой тени позади зданьица провинциальной станции, а Энжел стояла и жалела о том, что небо скрыто густыми тучами. Как кисель, как осенняя грязь, как... Леди Уинтер даже не рассмотрела, кого он привёл, её волк, её охотник. От мужчины пахло алкоголем и недорогим табаком. Немытым телом не пахло, и это было хорошо. Энжел выпила его, не ощутив вкуса, только поняла, что теперь можно жить, что темнота вновь не способна подобраться, пробиться в грудную клетку, заполнить изнутри. Вернувшись в купе, Энжел устроила голову на коленях О'Брайена, безуспешно ища если не успокоения, то сна. Боже, она ведь всё придумала. Ничего не было. Рэй убил Сесиль, оставил позади и даже не оглянулся, как было с сотнями других. Рядом с ним может находиться лишь Энжел. Брат ведь готов ради неё на всё. Что если достаточно попросить его прекратить лгать? Она ведь пыталась, даже пригрозила, что уйдёт, так достоверно, что действительно ушла. Но он всё превращает в театр. Или в театр всё превращает она сама? Почему нельзя было выяснить это раньше? Глупая, глупая... Лишь теперь она по-настоящему попыталась представить, что никогда больше его не увидит, не искупается в бархатных волнах его голоса, не ощутит поцелуи, исполненные жадной, нечеловеческой привязанности. Невозможно. Это невозможно. С самого момента отъезда из Уинтер касла Энжел не покидало ощущение беспокойства и постоянного ожидания. Это чем-то похоже на то, как когда снимаешь массивное кольцо, с которым не расставался много лет, и трёшь, и трёшь палец, потому что оно там просто должно быть! Да, именно так. Только хуже. Даже не потеря руки, а половины тела. Разве можно жить без половины тела? Кто способен стоять, двигаться, чувствовать безопасность, чувствовать радость, вообще хоть как-то чувствовать себя без половины тела?! И что, боже, что будет с Рэем, если Энжел действительно попрощается и оставит его? О'Брайен так ненавидит предательство, но без предательства не получит своего счастья. "Утешь меня". В кровь истерзанная мыслями, Энжел заставила себя слушать только стук колёс. Почти к самому концу пути он превратился в топот копыт, а затем – в звуки музыки, гомон бала. Курносая девушка, возникшая из ниоткуда, делала замечание платью леди Уинтер, беспардонно тыча в него веером. – Что с ним не так? – спросила Энжел и посмотрела вниз. Она видела пол, видела мыски чужих туфель, видела собственные руки. Но подола платья, на которое так странно поглядывала курносая незнакомка, рассмотреть не могла. Леди Уинтер уже готова была отправить ей колкий ответ, но сейчас, она точно знала, пришла пора обернуться – Рэй уже улыбнулся. – Играйте вольту! – крикнул брат. Энжел была счастлива, начиная танец. Рэй с его лисьей улыбкой, пленительной светской дерзостью, безмерным восхищением во взгляде, эгоистичный, развращённый, ужасный, прекрасный, совершенный Рэй... Подхватил её, выполняя поддержку, поднял на вытянутые руки. – Все мне завидуют! – обожающе улыбнулась Энжел. – Пусть. Леди Уинтер обернулась, чтобы бросить победоносный взгляд на курносую, но её не было, зал был пуст. И только тогда Энжел вспомнила, что ей шестнадцать лет, что во сне идёт 1530-й год, а на ней платье, сшитое в 1878-м. В пустом зале раздались одинокие аплодисменты. С неподвижным лицом хлопал в ладоши Генри. – Отпусти! Отпусти, он же смотрит! – И что? – брат довольно засмеялся. – Пусть видит! – Нет, нет! Отпусти, Рэй, отпусти! Кажется, Энжел проснулась уже после того, как подняла голову с колен О'Брайена. Она обнаружила себя сидящей, с напряжённой прямой спиной. – Рэй... – с горькой обидой шепнула она истаявшему в темноте купе мороку. – Что? – Генри встревоженно смотрел на неё, сидя вполоборота. – С тобой всё хорошо? Энжел ничего не ответила, только погладила кончиками пальцев его губы. Интересно, она сумеет узнать лицо О'Брайена на ощупь? Уже да или ещё нет? Генри тоже молчал, только губы слегка вздрагивали от её прикосновений. Потом он приблизил лицо к Энжел и спросил: – Ты никогда не хотела снова стать человеком? Девушка неловко дёрнула головой, её пальцы переместились с губ Генри на его подбородок, разворачивая лицо к тусклому свету из окна, съедающего отблески приближающихся городских огней. – Нет. – Тебе больше нравится ими питаться? – он усмехнулся, не поворачивая к ней головы, позволив и дальше себя разглядывать. – Мне больше нравится никогда не стареть. – Ты грустишь, Энжел? Почему? – Знаешь, я люблю, когда ты смеешься. Иногда ты бываешь таким нелепым, что хочется плакать. Особенно – когда смеёшься. У тебя смех печального человека, вдруг сумевшего порадоваться. Каждый раз будто маленькое чудо. Всё никак не могу привыкнуть. – Но ведь грустишь не из-за этого. Если бы мой смех заставлял тебя грустить, я больше никогда в жизни не засмеялся бы, – Генри посмотрел на неё и уголки его губ мягко приподнялись. – Улыбнись мне. И Энжел улыбнулась. – Хочешь целоваться до самого вокзала? – спросила она. – Хочу. – Тогда почему ты заводишь отстранённые беседы вместо того, чтобы целовать меня? – Я ведь ещё могу исправиться? – Генри приблизил к ней лицо и коснулся губами её губ. Поезд оказался на вокзале быстрее, чем того хотелось Энжел. Генри привёз её в хорошую гостиницу, которой она едва ли не впервые в жизни искренне порадовалась. При заселении она упомянула о своей редкой аллергии на солнечный свет и потребовала как можно убедительнее, чтобы прислуга наглухо завесила окна чем-то более плотным, чем шторы. Она получила сразу два удивлённых взгляда – от портье и от того юноши, которого хотела выпить прямо на железнодорожной платформе в Глазго. Вот ведь, и он здесь оказался... Случайно? Первым делом Энжел составила список книг, косметики и прочих необходимых мелочей, который вручила коридорному мальчику. Следующие два дня превратили гостиную номера в примерочную студию. Энжел стоило больших трудов объяснить швеям, почему у неё нет ничего, кроме платья не по размеру, купленных коридорным чулок и ночной рубашки, и зачем привлекательный джентльмен присутствует на примерке, читая вслух "Нортенгерское аббатство". К вечеру следующего дня для Энжел было готово миленькое платье цвета морской волны, которое нужно было всего лишь подогнать по размеру, а не шить с нуля, поскольку заказавшая его дама срочно отбыла неизвестно куда на огромном лайнере, чудесные туфли, пальто из тонкой шерсти и несколько пар перчаток. Чулки она, казалось, скупила все, что только были в Саутгемптоне. Остальной минимальный гардероб – наряд для путешествия, для прогулки, для вечера – нужно было подождать. Ещё одна блаженная неделя, полная терзаний. *** После того, как была пошита приличная одежда, повторился их гостиничный ритуал перед выходом в свет: Энжел наносила помаду, Генри вошёл, уже одетый. Правда, на этот раз он не пытался её торопить, да и старомодных пуговиц не осталось – на нём был новенький, с иголочки, костюм. Они спустились в огромный ресторан отеля, наполненный музыкой маленького оркестра и оживлёнными разговорами, сели за заказанный столик, разлили по бокалам шампанское, вкуса которого Энжел не чувствовала. В обществе, сплошь состоящем из путешественников, их столик оказался не единственным, отгороженным от остальных правилами приличия. Одинокие покуривавшие джентльмены и предоставленные сами себе семейные пары с завистью поглядывали на счастливчиков, встретивших знакомых. С Генри и Энжел никто заговаривать не решился, хоть леди Уинтер и чувствовала на себе время от времени чей-то пытливый взгляд. – Давай немного поиграем? – предложила она. – Кто в этом зале тебе больше всех не нравится, а кто, наоборот, вызывает наиболее явную симпатию? Я не в счёт, – улыбнувшись, предупредила она. – Хотя, конечно, не откажусь от комплимента. – Хорошо, что предупредила, иначе для второго пункта я бы выбрал тебя, – Генри улыбнулся ей, а затем отвёл взгляд, направив его в глубину зала. Неторопливо изучив местное общество, мужчина вновь заговорил: – Мне не нравится вон та пожилая леди в бордовом платье с кружевным воротом, которая ещё курит и постоянно кашляет так, будто её сейчас разорвёт. Я не слышу, что она говорит, но её носогубные складки столь отвратительно дёргаются, что мне кажется, от одного её слова из окорока на столе полезут черви. Нет, она мне решительно не нравится. – Боже, я думала, ты гораздо более терпим! Это же пожилая женщина, потерявшая, быть может, все радости жизни, кроме трубочки, набитой хорошим табачком. – Энжел с театральным осуждением покачала головой. – Генри, Генри. – Дело вовсе не в её скверной привычке, – поспешил он ответить, и тон О’Брайена был таким, будто леди Уинтер схватила его за руку, когда он тянулся за спрятанными конфетами. – Она просто... Ох, Энжел, я каждый раз попадаюсь в эту твою ловушку. Что ты хотела ещё? Чтобы я назвал, кто в этом зале кажется мне более всего симпатичным? Пожалуй, тот джентльмен с маленькой дочерью, они сидят у окна. Мне нравится, как он смотрит на девочку, будто в ней заключена вся радость его жизни. – А ты хотел бы стать человеком? – спросила Энжел, рассматривая лицо девочки. Леди Уинтер бы не взялась сказать, кто в этом зале был приятным, кто неприятным – ей были безразличны все и каждый. Кроме девочки. Потому что она совершенно точно была самой счастливой, даже если не подозревала об этом из-за того, что папа отказывался купить пони или не разрешал есть на ночь сладости. И вот ей-то, единственной, Энжел позавидовала. – Нет, уже нет, – ответил Генри, всё ещё продолжая разглядывать отца и дочь. К этим двоим теперь присоединилась красивая, роскошно одетая женщина. Она даже не глянула на малышку, лишь сладко улыбнулась мужчине, властно положила руку в чёрной перчатке поверх его руки. – Слишком многое уже сделано мной такого, что не позволит спокойно жить человеком. К тому же, не могу с тобой не согласиться, вечная молодость ценный дар, не хотелось бы с ним расстаться. – Глупая игра, – буркнула Энжел. Выражение её лица точно повторило выражение лица девочки, исподлобья бросающей взгляды на ту, что могла быть её матерью. – Мне от неё грустно. – Можем придумать другую. Вот, например, раз уж мы решили, что быть людьми – не про нас, как ты думаешь, у кого здесь самая вкусная кровь? Энжел тихо рассмеялась, бросила короткий горячий взгляд на Генри. – Право же, я дурно на тебя влияю... По общечеловеческим меркам, разумеется. Она вновь обежала глазами зал. Пожалуй, после безвкусного ужина на станции она может получить заслуженный десерт. У десерта к светлым, уже примелькавшимся, волосам прилагались серо-голубые глаза поэта, возлюбленная которого вышла за богача, чувственные губы со слегка опущенными книзу уголками, высокий рост, юношеская худоба. И скованная походка, которой он приближался к столику Генри и Энжел. – У него, – громко объявила леди Уинтер. Юноша замер и нервно улыбнулся, глядя то на неё, то на Генри. Энжел медленно, томно потянула из бокала шампанское. – Тогда нам, должно быть, повезло, – также, не понижая голоса, ответил О'Брайен, дружелюбно развернувшись к приблизившемуся ужину. – Прошу прощения, сэр? А вот голос Энжел не понравился. Глуховат, суховат, точно хворост ломают у него в груди. Хорошо, что много разговаривать не придётся. – Вы что-то хотели? – поинтересовался Генри. – Прошу прощения, – молодой человек отчаянно хлебнул воздуха, и тот, будто глоток виски, придал ему решимости, – это, конечно же, крайне бестактно с моей стороны – вот так, не будучи представленным, вторгаться в вашу беседу, но я осмелюсь предположить, что такие, как вы, смогут меня простить. – Такие, как мы? Что вы хотите этим сказать? Генри, благодушный настрой которого сменился настороженностью, приподнял брови и бросил быстрый взгляд на Энжел. Она спокойно отставила бокал с шампанским, коснулась пальцем следа от ярко-алой помады так, что под нажимом треснул хрусталь. – О, я не имел в виду ничего дурного, сэр. Напротив, вы и ваша прекрасная спутница кажетесь мне весьма интересными и необычными персонами, если позволите мне столь дерзкие слова. – Чем больше молодой человек говорил, тем смелее становился. Сейчас он и вовсе казался не робким романтиком, а отважным молодым капитаном из какого-нибудь романа. – А потому я осмелился подойти, рискуя навлечь на себя ваше недовольство. Позволите присоединиться к вашей компании? Генри вопросительно глянул на Энжел, не возражает ли та. – Как тебя зовут? – спросила она. – Натаниэль. Натаниэль Уоррен. – И имя мне его нравится, – сказала Энжел Генри. – Красивое имя, совсем как он сам. – Благодарю вас, мисс, – юноша склонил голову. – Садитесь же, – позволил ему О'Брайен, пригласительно кивнув на свободный стул. – Только должен вас поправить: моя спутница не мисс, а миссис. Миссис Бёрнс, моя жена. – Прошу, зови меня Энжел. Мой муж – ужасный ревнивец, – девушка погладила Генри по щеке, – но он может позволить красивому мальчику звать меня по имени? Кстати, я тебя помню, на платформе в Глазго. Почему ты так смотрел на меня? Молодой человек на мгновение стиснул кулаки. Энжел не взялась бы сказать, понял он или нет, что его просто поддразнивают. В любом случае, ответ его был достаточно дерзким, чтобы сделать подобное предположение: – Потому что вы так смотрели на меня, Энжел. – А с чего ты взял, что мы... м-м-м... особенные люди? Энжел поставила локоть на стол, подпёрла рукой подбородок, закусив кончик указательного пальца. Из-за соседнего столика на неё уставился немолодой полковник с бакенбардами, похожими на двух енотов, а на полковника – его жена. Мгновенно затлела тихая семейная ссора. Энжел довольно улыбнулась, показав белые зубы. – Я лишь сказал, что вы интересны и необычны, – юноша, казалось, был одновременно обрадован и испуган, – но, если уж вы сами об этом заговорили... Не скрою, я наблюдал за вами. На станциях, в гостинице. И выводы, которые я сделал из своих наблюдений, говорят, что вы именно те, кого я искал. Вы ведь действительно не обычные люди? Я прав, умоляю, скажите. – Кого ты боишься сильнее? Меня или мистера Бёрнса? Натаниэль склонил голову, точно щенок, которому отдают непонятную команду. Глянул на Энжел, перевёл глаза на Генри, который смотрел на мальчишку так, будто в любой момент мог или рассмеяться, или перегрызть ему глотку. Наконец, юноша сделал выбор и прямо посмотрел на леди Уинтер. – Вас, миссис Бёрнс. – Улыбка Энжел стала шире, по серому льду глаз заметались искорки. – Намерения и мысли вашего супруга кажутся мне если и не очевидными, то примерно понятными, а вот то, что думаете и чего желаете вы, мне совершенно недоступно. – И чего же вы хотите от необычных людей? – поинтересовался Генри, тоном своего голоса вынудив молодого человека оторвать взгляд от Энжел. – Так значит я прав? О, я, конечно, надеялся, но всерьёз не думал, что верно догадался, из меня ведь никудышный детектив. Вы действительно?.. – Кто? Нейт едва ли не лёг на стол и заговорщически зашептал: – Вампиры? – оглядевшись по сторонам, он поочерёдно посмотрел на мистера и миссис Бёрнс. – Я никому не скажу, клянусь! Энжел смеясь, обернулась к Генри: – Ах, нет, такое сыграть невозможно, уверяю тебя. – Затем поцеловала едва початый бокал с шампанским, сделав отпечаток губ ещё более ярким, протянула Нейту. – Пей, ты совершенно очарователен. Юноша принял бокал и с опаской глянул на О’Брайена, не решаясь исполнить повеление Энжел. Генри, явно расслабившись, улыбнулся в ответ. – Ваше здоровье! – провозгласил Натаниэль, – Или у вас не принято пить за здоровье? Ох, я всё ещё не могу поверить. Вы… Мне, наверное, следует бояться? Но я так мечтал найти настоящих… А вы ещё и говорите со мной, а не набрасываетесь из-за угла. О, что я говорю, простите. Нейт одним большим глотком осушил бокал. На его нижней губе отпечаталась помада Энжел. – Будь добр, избавь меня от предположений, имеющих право на существование лишь в головах тёмных крестьян и престарелых барышень, читающих бульварные книжонки. – Энжел недовольно наморщилась и замолкла. К столику приблизился официант, поставил перед ней бокал, наполнил шампанским его и бокал Нейта. Энжел посмотрела вслед шустро удалившемуся лакею и продолжила: – Так чего ты хотел? И, самое главное, что ты можешь предложить взамен? – Я? – юноша опустил глаза, кусая губу. Он несколько раз шумно выдохнул и опорожнил ещё и второй бокал. – Может, лучше поговорить об этом в другом месте? Я понимаю, что подвергаю себя риску, но в этом зале, когда все смотрят и… слышат! Я не хотел бы озвучивать свою просьбу здесь. – Мистер Уоррен! – негодующе воскликнула Энжел. – Вы говорите об опасности, грозящей вам, о ваших неудобствах, о вашей просьбе… И это звучит так, будто мы вам что-то должны. Или будто вы пришли к безмозглому бесчувственному идолу и думаете, вознести ли молитву, или неудобно вставать на колени, ведь пол грязен. Поймите, что вы тратите время леди и джентльмена, прося об услуге, которая, скорее всего, причинит неудобство именно нам. Такую услугу лишь друг способен оказать другу. Значит, если мы не подружимся, то ничего не выйдет. Более того, мы не сможем подружиться, если вы немедленно не извинитесь. – О, миссис Бёрнс, Энжел, мистер Бёрнс! – запаниковал юноша. – Простите меня, я, конечно же, распоследний идиот. Я вовсе не хотел причинять вам неудобства или тем более чего-то требовать. Нет! Хотя в чём-то вы правы, я, действительно, нижайше молю вас, как идолов, как божеств, снизойти до моей просьбы. Но я не знаю, чем смогу вам отплатить за неё. Деньгами? – Его голос упал до шёпота: – Кровью? Энжел вновь засмеялась. – Нет, это… Мне кажется, вы читали слишком много романов о привидениях и прочей ерунде. Хорошей компании может быть вполне достаточно. Давайте закажем вина и поболтаем в нашей гостиной. Ох, надеюсь столь прозаичное времяпрепровождение вас не слишком разочарует. Как ты считаешь, Генри, это будет удобно? – Если ты так хочешь, дорогая. К тому же, мне стало любопытно, чего желает наш новый знакомый. Ты уверен, что готов пойти с нами, Натаниэль? Генри усмехнулся, давая юноше последний шанс передумать. – Да, мистер Бёрнс! Я лишь надеюсь, что вы сначала выслушаете меня, даже если решите… Да, я пойду. Все трое поднялись из-за стола и проследовали в номер Генри и Энжел. Леди Уинтер, извинившись, ненадолго покинула мужчин. Она вернулась, переодетая в шёлковый халат и батистовую ночную рубашку, едва видневшуюся из-под его пол. Замены домашним туфлям, утерянным в пожаре, она так и не нашла, поэтому явилась босиком. Генри и Нейт негромко переговаривались, бокал в руке О’Брайена был полон, в руке мистера Уоррена вино осталось лишь на донышке. – Позвольте за вами поухаживать, – проворковала Энжел и подлила вина Нейту. Затем сняла с Генри фрак, помассировала плечи мужчины. – Так чего он хочет? – Я ещё не озвучил свою просьбу, – ответил юноша, наблюдая за движениями хозяйки гостиной. Генри кивнул в подтверждение его слов и откинулся назад, подаваясь навстречу рукам жены. – Я подумал, что ты тоже захочешь услышать его просьбу, – сказал он, поднимая лицо к Энжел. – Но теперь ты здесь, и мы можем узнать, что же заставило нашего юного друга войти в логово вампиров. О’Брайен засмеялся, отчего Нейт вздрогнул. – Вы шутите, – нервно хмыкнул юноша, – но вы правы, мне немного не по себе теперь. И всё же я решил, а потому не отступлю. Я тоже хочу быть вампиром. Пожалуйста, обратите меня. Вот моя просьба. Энжел поцеловала Генри, заставляя Нейта ждать вожделенного ответа, и лишь затем заговорила: – Вечная жизнь, неувядающая красота – это стоит дорого. Да нет же, это бесценно! На что ты готов, чтобы их получить? – На что угодно, – не вполне уверенно ответил он. – А что вы хотите? Энжел села на подлокотник кресла Уоррена, приложила к его губам край винного бокала. Юноша сделал глоток, такой большой, что едва не закашлялся. – Поклянись нам в верности. Побудь нашим слугой. – И всё? Так просто? – Нейт недоверчиво посмотрел на девушку, на О’Брайена. Тот обратил свой взор на жену и, казалось, слишком поглощён этим зрелищем, чтобы участвовать в заключении сделки. Его глаза буквально гладили взглядом изящную руку, сжимающую бокал. – Хорошо, я клянусь, что буду вашим слугой, рабом, если угодно. Исполню всё, что велите. Тогда вы сделаете меня одним из вас? – Это не день, – Энжел снова приложила к его губам бокал, – не два. И не простые услуги вроде ведения счетов. Это значит, делать всё, чего пожелаю я или Генри. Но если ты будешь хорошим мальчиком, послушным мальчиком, то станешь одним из нас. Юным, сильным, бессмертным. – Я согласен. Вы ведь должны пить мою кровь? А потом дать мне своей, да? – Генри даст тебе маленький задаток, – пообещала Энжел тихим шёпотом и тронула зубами ухо Нейта. Юноша судорожно вздохнул. – Но ему клятву нужно принести на коленях. Энжел встала с подлокотника и опустилась на колени перед Генри, рядом с ней – Нейт. Девушка прижалась щекой к колену О’Брайена, погладила юношу по лицу, затем её рука скользнула за ворот сорочки. – Поклянись, что будешь его рабом, что исполнишь любую волю. – Я клянусь, что буду вашим рабом, мистер Бёрнс, и исполню любую волю. – Генри, тебе нравится? – Да, – ответил О’Брайен, даже не посмотрев на юношу. Он глотал глазами стоявшую на коленях Энжел. Генри расстегнул манжету рубашки, завернул рукав до локтя и поднёс запястье ко рту. Спустя долгое мгновение на его губах и вытянувшихся клыках сверкнула кровь. – Сначала ты, – попросил он, протягивая руку Энжел. Та впилась в подставленное запястье и застонала. Нейт наблюдал за ней затуманившимся жадным взором и чуть ли не каждую секунду его блестящий язык проходился по мягким губам. Когда леди Уинтер отстранилась, ранка на запястье Генри уже затянулась. – Капля вампирской крови лечит раны на человеческом теле, – едва слышно выговорила она. – Тебе сегодня можно лишь каплю. Энжел прокусила средний палец Генри. Дырочка получилась с булавочное остриё, из неё показался крошечный рубиновый шарик. – Возьми, мальчик… Нейт приоткрыл рот и мягко принял губами верхнюю фалангу пальца О’Брайена. Энжел смотрела за тем, как он удерживает палец во рту, пытаясь нащупать языком ранку, получить ещё капельку, а затем влажно отпускает. Девушка впилась клыками в его шею так резко и больно, что Натаниэль закричал. Она сделала два больших горячих глотка и разжала зубы. – Потрогай, глупыш, – улыбнулась она. Нейт прижал пальцы к шее и не нащупал раны. Он счастливо засмеялся, и Энжел поцеловала его, собирая смех с не меньшей жадностью, чем кровь. Она ощутила, как руки Уоррена ложатся на её талию, поднимаются к груди. – Как ты хочешь? – прерывисто спросила она, запрокинув лицо к Генри. Тот следил за движением рук Нейтана с жадной ревностью, его губы были чуть приоткрыты. Услышав голос Энжел, Генри посмотрел на неё голодным волчьим взглядом. Оттолкнулся от подлокотников и съехал с кресла на пол. – Я хочу тебя, – почти прорычал он, переступая ей за спину, склоняясь к шее. – Можно? Энжел нашла его руку, положила на затылок Нейта, целующего её грудь, дразнящего языком соски через ткань ночной рубашки. – Тебе можно всё, абсолютно всё… Генри почти нежно прокусил её кожу, потянул кровь вместе с разлитым в ней вожделением, наслаждением. Насытившись, он прошёлся языком по ранке и выше, до самого уха. Энжел почти лежала на его груди, и Генри ещё сильней прижал её, оказавшуюся между двумя мужчинами, надавив ладонью на затылок Нейта. – Она моя, – предупредил юношу О’Брайен и перехватил его за воротник, но не отшвырнул, лишь крепко сжал ткань рубашки. – Но сегодня можно. От его движения Нейт резко свёл лопатки, прогнув спину. Генри выпустил юношу и отдал всё своё внимание Энжел. Положив ладони на её плечи, он стянул с неё халат и поцеловал оголившуюся кожу, прикусил бретельку ночной рубашки. Девушка извернулась, её клыки сделали две глубокие ранки на шее О'Брайена. Энжел не втягивала кровь, но слизывала вытекающие струйки, пачкая рот и подбородок алым. – Ты потрясающий, – шептала она, – потрясающий. Хочешь посмотреть? Хочешь взять сам? Только скажи… Уоррен поднял подол её сорочки и целуя бёдра, поднялся вверх. Энжел застонала, гладя свой живот, светлый затылок Нейта, шепча безумные вещи О’Брайену. – У него такой язык… Боже, как же мне нравится… Чуткий мальчик, нежный мальчик… Генри зарычал ей на ухо. Злясь, сдерживаясь, сходя с ума от ревности и удовольствия. Он сидел на коленях за спиной Энжел, прижимал её к себе, пытаясь не отдавать и, в то же время, жадно следя за тем, что делает с ней другой. Сглотнув шумно, нервно, он завёл руку сзади ей под ягодицы, приподнимая девушку. Его пальцы встретились с языком Нейта. Соперничая с ним и помогая. – Ты моя, моя, – несколько раз рыкнул, уткнувшись в шею Энжел. – Моя. – Да, да, да! – отвечала она. Последнее “да” выгнуло девушку дугой, она крикнула и ослабла в руках Генри. Несильно оттолкнула Нейта. Тот встал на четвереньки, с жадной мольбой вперивая взгляд в лицо то одного, то второго вампира. Энжел медленно потянулась к рубашке Генри, замерла, вцепившись в уголок воротника. – Твоя одежда… Всё ещё на тебе. Нейт, помоги ему. А потом – себе. Энжел целовалась с О’Брайеном, пока юноша расстёгивал пуговицы на его рубашке и брюках. Когда он и сам обнажился, то поцеловал плечо Энжел, сообщая, что приказ выполнен. – Хочешь, хочешь очень сильно? – Энжел скользнула ладонью в брюки Генри, ощутила напряжённое, подрагивающее. – Ты будешь смотреть, волк. Смотреть на меня, думать про меня, делая себе хорошо. Ты понял? Он прокусил себе губу до крови. Смотрел не в глаза, на рот хозяйки, произносящий приказ. Рванулся, зарычал, хотел оспорить, но Энжел сдавила его шею, не ласково, но с повелевающей силой, не допускающей возражений. – Ты понял? – жёстко повторила она. Генри отозвался сдавленным рычанием, скалящимися клыками. Энжел ждала другого ответа, он прикрыл веки, показывая покорность. Девушка подошла к Нейту, опрокинула его на спину и оседлала до сладостного вскрика. Руки юноши заскользили от её бёдер к шее, затем на белые упругие груди, живот, и вновь – бёдра, раз за разом усиливая нажим. Энжел не отрываясь смотрела на Генри. Бешеная ярость в его глазах не могла вырваться наружу. Плечи вздрагивали каждый раз, когда Энжел насаживалась на Нейта, грудь подавалась вперёд. Генри смотрел не отворачиваясь, не мигая. С завистью зверя, чья хозяйка ласкает другого пса. Не выдержав напряжения, он коснулся себя. Сделал несколько резких движений рукой. Казалось, он доставляет себе не удовольствие, а нестерпимую боль, так сильно были стиснуты зубы под вздёрнутой в оскале губой. – Ещё, – приказала Энжел и наклонилась, приникла в долгом поцелуе к Нейту. Она искусала губы юноши, и воздух гостиной взорвал запах свежей сладкой крови. Леди Уинтер стонала, сцеловывая её с перепачканного лица Нейта, а тот подставлял щёки и шею и двигал бёдрами всё быстрее. Генри трясло. Он кончил в несколько движений и уронил подбородок на грудь. Рыки смешивались со стонами бессильной злобы. Когда его тело перестало неконтролируемо вздрагивать, он посмотрел на Энжел исподлобья. Та качнулась в последний раз, зажимая рот Нейту. Его руки, обхватившие спину девушки, были белыми от напряжения. Когда они расслабились, Энжел встала. – Нейт, возьми одежду и иди в спальню. Не смей ложиться на кровать. Не смей будить нас утром. Юноша кивнул. Дрожащим движением сгрёб с пола горку своей одежды и, спотыкаясь, ушёл. Энжел дождалась, пока за ним захлопнется дверь, опустилась на пол, привалившись спиной к мягкому креслу. – Иди ко мне, – ласково позвала она. – Славный, славный волк. Генри поднялся и на неверных ногах дошёл до неё, рухнул рядом. Ткнулся в плечо лбом и потёрся. – Ты мой любимый, – промурлыкала Энжел, – я с тобой, всё хорошо. Она погладила О’Брайена по спине, прижалась губами к его виску и шепнула: – Тебе понравилось? – Больно и сладко, – признался Генри, поднял к ней лицо. – Я всё ещё голодный, хочу тебя. Чтобы только моя. Энжел улыбнулась, оттянула большим пальцем нижнюю губу О’Брайена. – Я думала, когда ты волк, то не можешь составлять вместе больше двух слов. Ты всё ещё волк? – Не знаю. Я ничего сейчас не знаю. – Хорошо. Возьми меня. Насыться. Только ненадолго. Обещаешь? – Да, да. Генри распял её на полу. Там же, где она скакала верхом на Нейте под его безумным, ревнивым взглядом. Завёл её руки за голову, удерживая запястья. – Тебе нравится, в кого ты меня превращаешь? – спросил он, когда Энжел развела под ним ноги. – Я всего лишь приоткрываю то, что ты прячешь. Иногда. Чтобы ты получал удовольствие. Чтобы ты сходил по мне с ума. – Я и схожу, Энжел, схожу.