Ангел из Зимнего замка

Генри проснулся с мыслью, что удача, воистину, благоволит безрассудным. Он потратил столько сил, чтобы обеспечить безопасность в домике Кэмпбэлла, а их с Энжел едва не сожгли прямо в постели. Теперь же они уснули в одной комнате с неизвестным мальчишкой, куда как подозрительно напросившимся в их компанию, а он мирно дремлет на ковре, сиротливо укрывшись собственной рубашкой. На ум невольно пришла ночная оргия, и Генри отвёл взгляд от Нейта, который, будто подслушав мысли, заворочался, отчего рубашка сползла с его плеча. Странно, что парень не сбежал. Генри вспомнил собственное обращение, которое во всём было продуманной сделкой. Попади он в ситуацию, подобную вчерашней, сохранил бы намерение во что бы то ни стало добиться своего? Как сложно теперь это представить... И всё же решимости Натаниэлю Уоррену было не занимать. В этом смысле он вызывал у О'Брайена определённую симпатию, которая, впрочем, не перебила желания поскорее избавиться от мальчишки. Его присутствие болезненно и приятно дразнило память, заставляя Генри испытывать целый ворох чувств от смущения до ревности. А над всем этим парил вопрос: почему ему понравилось? Почему, Энжел? Девушка спала на соседней подушке, повернув к нему лицо. Сейчас, когда недовольная искривлённая половинка её губ тонула в перине, Энжел казалась Мадонной или ангелом. Спокойно прекрасной, знающей великую тайну, благодаря которой её чело никогда не расчертят морщинки тревоги. Даже если бы она сейчас приоткрыла рот, обнажив пару острых клычков, то всё равно выглядела бы святой и невинной. Разве у порока может быть такая белая шея? Белее снежных одеял и простыни, на которой она лежит. Генри отвёл тёмную прядь, змеистым ручейком пробежавшую по щеке и подбородку Энжел. Она не проснулась, да и можно ли было? Его прикосновение было едва ли заметнее, лёгшей на кожу тени. Тогда он приблизился и нежно поцеловал уголок её губ. Ресницы Энжел дрогнули. Не двигаясь, не открывая глаз, она шепнула: – Генри... – Да, – столь же тихо отозвался он и провёл кончиками пальцев по её шее от впадинки под ухом до ключицы. – Когда у меня закрыты глаза, или когда я стою к тебе спиной, то люблю представлять твою душу по прикосновениям, – сонно заговорила Энжел. – Картинка ярче всего, когда ты меня целуешь. А ты как смотришь на мою душу? – Люди считают, что у нас её и вовсе нет. Они ведь ошибаются, правда? Генри поцеловал девушку кратко, но ласково. – Но что-то же у нас есть. – Энжел медленно села в постели, обвела взглядом комнату, не задержавшись на Нейте ни мгновением дольше, чем на прикроватной тумбочке. – Странно. Я думала, после пробуждения тебе будет стыдно. По крайней мере, что ты будешь знать, что после вчерашнего должно быть стыдно, и пытаться убедить себя, что этот необходимый стыд ты испытываешь. – Я преодолел его, пока ты спала, – засмеялся Генри. – На самом деле, мне всё ещё неловко, ты нарочно начала об этом говорить? Чтобы снова меня смутить? – Да-а-а. – Энжел обняла его ноги и улеглась щекой на колено, предварительно его поцеловав через одеяло. – Расскажи мне, как тебе не стыдно. Ты мне никогда о подобном не рассказываешь. Только "нет", "да", "о боже, Энжел, зачем ты спрашиваешь". Их разговор разбудил Нейта, парень потёр глаза, открыл их и уставился в потолок. – Мистер Уоррен! – громко сказала Энжел. Юноша резко сел и испуганно на неё глянул. – Будьте добры, примите ванну. Нейт натянул брюки и, застёгивая их на ходу, скрылся. – Такой смешной, – откомментировала его уход Энжел. – Что ты хочешь с ним сделать? Генри долго смотрел на дверь, за которой исчез мальчишка. – Мы обещали его обратить. Можем оставить старой доброй Англии подарок на прощание. Не хочу, чтобы он и дальше за нами таскался. – Ты ревнуешь? – с улыбкой спросила девушка. – Может и так. Ты же моя жена. Энжел фыркнула, перебралась на живот Генри. – Нет. Просто ты всем говоришь, что я твоя жена. – У меня даже документы есть! – Генри положил ладонь ей на спину и прочертил указательным пальцем выступ лопатки. – Знаешь, я бы очень хотел, чтобы в Америке мы поженились по-настоящему. Тогда я мог бы называть тебя своей женой, а ты перестала бы говорить, что я всех обманываю. – Энжел О'Брайен, – попробовала на вкус леди Уинтер. – Энжел О'Брайен. Она расхохоталась и долго не могла успокоиться. – Ох, нет, никаких разговоров обо всей этой чепухе, пока не будет кольца, фрака и романтики. – После того, что ты сделала со мной ночью, ты просто обязана выйти за меня замуж. Девушка вновь засмеялась, перекатилась на спину, уперевшись затылком в бок О'Брайена. – Ладно, иногда у тебя даже сносно шутить получается. Так вот, о Нейте. Было бы неплохо, оказавшись на новом месте, иметь под рукой живую бутылку крови, хотя бы на первое время. И к нему – можешь не ревновать. Я не стану с ним играть, если ты не захочешь. Хотя нет, чёрт побери, ревнуй меня! – Ах, да тебе это ещё и нравится? Негодная ты девчонка, – Генри вплёл пальцы в её волосы. – Нет, если говорить серьёзно, я не доверяю ему настолько, чтобы держать подле себя так долго. Я бы охотно убил его прямо сейчас, но, во-первых, мы дали обещание, а, во-вторых, его вчера видели с нами. Обратив мальчишку, мы сделаем проблемы вампиров его проблемами, и он не будет для нас опасен. Энжел пожала плечами. – Как хочешь. Мне, в общем-то, всё равно, если во время путешествия ты сделаешь так, что проблем с кровью не будет. – Не будет. А ты уже обращала кого-нибудь? – Нет. А ты хочешь, чтобы я его обратила? Напоила своей кровью? – Я по-настоящему ревную, когда ты делишься своей кровью с кем-то другим, поэтому предпочёл бы обратить сам. Но я тоже никогда этого не делал. – А когда я целую другого, позволяю трогать себя – ревнуешь не по-настоящему? – Это уже не ревность, Энжел. Я хотел его разорвать, только твоё желание игры меня и удерживало. Чем больше думаю о произошедшем, тем больше запутываюсь. В этом было что-то притягательное, но не могу разобрать, что. И говорить об этом чертовски неловко. – Не хочешь больше говорить? Жаль... Меня возбуждает этот разговор. – Что именно в нём? Скажи. – Твоё смущение. Меня возбуждает ощущение собственной развращённости и того, как она влияет на тебя. Твои слова о звериной жестокой ярости, сдержанные моим желанием. – В общем, абсолютно всё в этом разговоре… – закончил за неё Генри. - Значит, тебе было хорошо? Вчера. – О, да. Я от одного воспоминания... – Энжел взяла его руку, положила между своих ног. – Очень хорошо. Но я делала это в той же мере и для тебя. Думала, начнёшь дёргаться, когда поймёшь, что мальчик участвует... Ещё когда он взял в рот твой палец. – Энжел... – Генри прикрыл глаза и закусил кончик языка. От её слов всё то безумие, что захватило его тело и разум накануне, снова обожгло. – Если это повторится сейчас снова, я умру, ярость сожжёт меня изнутри. Говори ещё. – Тебе нравилось чувствовать прикосновения его языка, когда вы ласкали меня вместе? – девушка повернула голову, лизнула его плечо. Генри скрежетнул зубами, сжал пальцы, впиваясь ими в Энжел. Проникая болезненно и жадно. – Я хотел знать всё, что он делает с тобой. Не упустить ни одного движения. Энжел облизала губы, встала на колени. Она сжала ладонями лицо Генри, не позволяя отвернуться, вцепилась в него взглядом. – Даже когда я двигалась на нём? Стонала на другом мужчине, не позволяя тебе прикоснуться? – Даже тогда, – он и сейчас смотрел, не моргая, ни на мгновение не отводя глаз от расширенных зрачков Энжел. – Если бы отпустил, то позволил бы делать это вдвоём. Без меня. – Почему ты не ослушался? Ты мог бы убить мальчишку и иметь меня во всех позах, какие пришли бы на ум. Ты ведь хотел. Ты и сейчас хочешь. – Потому что ты приказала, как своему волку, – Генри говорил ровным, монотонным голосом, точно под гипнозом. Моргнул, взгляд обрёл осмысленное выражение. – Я не знаю, Энжел. Правда, не знаю. Твоя воля связала. Смотреть, яриться, ненавидеть и хотеть я жаждал сильнее, чем убийства и владения тобой. – Так ты мой волк? – её слова капнули на кожу О'Брайена, как раскалённый воск. – Твой. После всего ты ещё сомневаешься? – А я – твоя хозяйка? Его кадык резко скакнул вверх и вниз. – Да. – Скажи это! – Я – твой волк, а ты – моя хозяйка. – Боже... – простонала Энжел, впилась в губы Генри, а затем резко отпрянула. Она потянулась к балдахину, собранному витым тёмно-серым шнурком. Развязала шнурок, оторвала с его концов кисти. Обернула конец верёвки вокруг шеи Генри, сделала узел. Села верхом на О'Брайена, потянула получившийся поводок к себе. – Я не обижу тебя, слышишь? Никогда не обижу своего волка. Генри отвёл назад плечи, выставил шею. Чуть задранная губа открывала стиснутые зубы. Он смотрел в глаза Энжел взглядом, полным преданности и доверия, будто отдавал ей себя. Энжел двигалась на нём медленно, целуя его лицо. Когда Генри был глубоко, она тянула поводок, несильно прикусывая его шею, но тут же отпускала. Так продолжалось бесконечно. А потом стало быстро. Кто ускорил темп, он или Энжел? Энжел, конечно, Энжел, она – хозяйка. Утопив последний крик вместе с клыками в его шее, она расслабилась, сделала большой глоток. А потом развязала поводок, положила на соседнюю подушку. Генри облизал губы, огладил бёдра сидящей на нём Энжел, не желая отпускать её с себя. Но, успокоившись, всё же убрал руки и потянулся к шнурку. Поводок... Который он с радостью позволил надеть на себя. Поводок, доставляющий удовольствие, а не бесконечный ужас. Генри обернул шнурок вокруг кисти и улыбнулся. Цепь, волочившаяся за ним, с грохотом отвалилась где-то позади. – Мне нравится быть твоим. – Если я буду часто говорить, что люблю тебя, признание потеряет цену? – Нет, пока это правда. – Я люблю тебя. – А я – тебя. Когда Генри произносил последнее слово, ему показалось, что кто-то робко скребётся в дверь, точно кошка. Должно быть, Нейт уже давно ждал их в гостиной, а теперь не выдержал неведения относительно своей дальнейшей судьбы. – Вот поэтому я и не хочу, чтобы он остался. Энжел тихонько засмеялась, натянула на них обоих одеяло. – Ты не хочешь позавтракать? – лукаво спросил он, глядя на неё в тесной темноте. – Почему бы и нет? Он вкусный. И только что вымылся. – А я так и не попробовал... После я обращу его. – Мне... Мне подойти? – робко спросил ступивший в спальню Уоррен. Энжел похлопала по кровати рядом с собой. Юноша приблизился, сел на самый краешек. – Вы действительно решили обратить меня? – Да. – Генри смотрел из-за плеча Энжел, как молодой человек нервно сплетает и расплетает длинные пальцы. – Я дам тебе своей крови, а потом мы будем пить тебя, пока ты не умрёшь. Нейт сделал вид, что не испугался, но О'Брайен слышал, как часто тот задышал, как стукнуло невпопад его сердце. А ведь умирать не так страшно, если знаешь, что не насовсем. Или только ему, Генри, тогда было не страшно? Он взрезал клыком кожу на запястье, как уже делал прошлой ночью, но теперь предложил руку не Энжел, а Нейту. – Пей. Юноша исполнил приказ, на его лице отражалась смесь страха и брезгливости. Пока он исправно делал глоток за глотком, Энжел целовала О'Брайена. Когда ранка затянулась, Нейт пьяным движением отклонился назад, вытер губы, посмотрел на оставшийся на руке красный след и шаркнул им по своей рубашке. Энжел, продолжавшая сидеть на Генри, потянула юношу к себе. – Встань на колени рядом с нами, наклони голову так, чтобы мы оба могли коснуться твоей шеи. Нейт исполнил то, чего она хотела. С его лица, глядевшего на простыню, сорвалась слезинка. Энжел вскрыла клыками артерию и начала пить. О'Брайен прильнул к шее юноши с другой стороны и тоже прокусил кожу. Он не знал, была ли эта кровь самой вкусной из тех, что они могли попробовать прошлым вечером, но её сладость заставляла делать один жадный глоток за другим. Эйфорию умножало и то, что рядом сглатывала Энжел, делила с ним удовольствие. Вытягивать кровь стало труднее. Последние тёплые струйки будто не хотели покидать умирающее тело, и Генри отстранился, позволив возлюбленной допить. Когда сердце Нейта перестало биться, девушка отпустила безвольное тело, и оно упало на кровать рядом с обнажённой парой. – Как неприятно, – с досадой протянула леди Уинтер. – Он ведь не сразу очнётся. Так и будет здесь валяться? – Хочешь, унесу его в гостиную? – предложил Генри. Он ещё трогал языком нёбо, пытаясь нащупать исчезающий вкус крови. – Надеюсь, горничная не придёт прибираться. – Засунь его в шкаф, – пожав плечами, предложила Энжел. – Наберёшь ванну, хорошо? – Проснётся и решит, что его положили в гроб. Ладно, его комфорт – уже не наша забота. Тебе почитать в ванной? – Да, пожалуйста. Ты остановился на сто двенадцатой странице очередного шаблонного шедевра мисс Остин. – Люди разучились писать. Придётся тебе самой браться за перо. – Ну что ты, мне нравятся её очаровательные глупости. Она была бедна и не похожа на остальных, он был красив, богат и недоступен по тем или иным причинам. А потом они полюбили друг друга, устранили миллион недопониманий и сыграли свадьбу. Мне всегда было интересно, что там у них – после свадьбы? Неужели такая скука, о которой писать не представляется возможным? – Либо такое счастье, о котором читать никому не интересно, – ответил Генри, набрасывая на плечи тёмно-зелёный парчовый халат. Затянув пояс, он подхватил ставшего лёгким, точно птичка, Нейта на руки. Идея положить юношу в шкаф чем-то ему неуловимо не нравилась, но он всё сделал так, как сказала Энжел. – Гораздо приятнее узнавать о чужих страданиях, нежели о счастье, которого у самого нет. – Как грустно. Я даже расчувствовалась. Ладно, вытащи его из шкафа. Наверное, он ждёт торжественности от пробуждения, начала новой жизни... А начнёт её в шкафу. – Отплатим нашему юному другу за интересный вечер и вкусный завтрак, – улыбнулся Генри и, с гораздо большей охотой чем прежде, перенёс Натаниэля на кровать. – А ведь потом он захочет есть... Как бы не наделал глупостей. Впрочем, его жизнь и без того начинает волновать меня сильнее, чем следует. Надеюсь, он уберётся отсюда, когда мы вернёмся. – Папочка О'Брайен, ты слишком ответственный, – тоненьким голоском сказала Энжел. – Возьми меня на ручки, отнеси покупаться и не забивай голову лишними детками. У тебя есть я, чтобы занимать каждый уголок каждой мысли. – Как ты пожелаешь, моё маленькое сокровище, – подыгрывая ей, ответил Генри и, приблизившись, заключил девушку в объятия.