Ангел из Зимнего замка

"Океаник" отплывал меньше, чем через две недели. Новый личный слуга О'Брайена, Чарльз, уже заказал билеты. Этот не слишком расторопный человечек, подозрительно похожий на редкостного проходимца, не нравился Генри, но найти в чужом городе помощника, который будет готов отправиться на другой континент с парой незнакомцев, оказалось задачей почти непосильной. Пришлось удовольствоваться Чарльзом. Хоть имя-то у него настоящее? Главное, он смог обеспечить билеты, найти служанку для Энжел и готов был подставить шею для укуса без лишних вопросов. Тоже, в общем-то, немалая редкость. Пожалуй, Энжел была права, предлагая оставить Нейта человеком на время их путешествия. Но разве можно быть разумным и рациональным, когда одолевает ревность? Генри улыбнулся сам себе. Они отправляются в Америку. Вместе. Только после того, как леди Уинтер простится с братом, напомнил он себе. И это было единственным досадным моментом в его положении. Наверное, тревожиться об этом прощальном визите было нелепо. Генри бы и не тревожился, если бы не нервозность и задумчивая печаль Энжел. О'Брайен глянул на затворённую дверь спальни, где его возлюбленная ожидала, пока досаждавший ей Чарльз не уйдёт. Слуга как раз отчитался о своём походе в порт и с дозволения хозяина откланялся. Без стука Генри открыл дверь в спальню и увидел сидящую перед трюмо Энжел. Она с большим вниманием вглядывалась в собственное отражение, словно за триста лет так ни разу и не видела своего лица. Улыбка – достаточно ли обворожительна? Лёгкая печаль в глазах – можно ли ей свести с ума? Когда Генри вошёл, девушка его будто бы не заметила. И всё же ярко-синий халат с вышитыми серебрями розами скользнул с её плеча. – Энжел? – позвал он, неторопливыми шагами пересекая комнату. Леди Уинтер чуть повернула голову, будто вовсе не для того, чтобы взглянуть на Генри, но лишь чтобы показать изящество шеи, по которой струился тонкий локон, выпущенный из-под присмотра шпилек. О'Брайен приблизился к ней и нежно огладил шею кончиками пальцев. – Лайнер отплывает через одиннадцать дней. Мы успеем в Лондон. – Так скоро, – шепнула девушка. – Я уже не могу дождаться, – ответил Генри, стараясь не допускать в голос ту же грусть, что услышал в словах Энжел. – Будто я похищаю тебя, и чем скорее увезу подальше от Англии, тем вернее ты будешь принадлежать мне. Энжел запрокинула голову, взглянула на О'Брайена. – Ну хочешь, никуда не поедем? Дождёмся здесь отправления корабля, я просижу все одиннадцать дней на этом самом стуле, совсем твоя и совсем послушная? И лицо, и голос её выражали непонятную мольбу. Энжел замерла, ожидая ответа Генри. Он склонился к ней, чтобы поцеловать в макушку. – Я не могу так поступить с тобой. Мне по-прежнему не понять, почему встреча с братом так тяготит тебя и, в то же время для тебя так неизбежна, но мы поедем. Я и сам теперь отчего-то встревожен, но нельзя везти эту незавершённость с собой. Поедем в Лондон, и оставь её там. – А если ты узнаешь обо мне что-то... Что-то, что тебе покажется... – Энжел закрыла глаза, спросила очень тихо: – Может ли случиться такое, что ты оставишь меня? Из-за моего прошлого. Ответь честно. – Энжел, я люблю тебя, – ответил Генри мягко и терпеливо, будто собирался объяснить что-то ребёнку. – Понимаешь, что это значит? Что я люблю именно тебя. Не прошлое, не вещи, принадлежащие тебе. Саму Энжел Уинтер. Если со мной ты настоящая, если та, кого я знаю – истинная ты, то я никогда тебя не оставлю. Девушка поднялась со стула, обхватила ладонями лицо О'Брайена. Она была похожа на человека, готового прыгнуть с крыши. Но так и не набралась духу на полёт. – Когда поедем в Лондон? – спросила Энжел. – Хоть завтра. Чем скорее, тем лучше, на самом деле. – Генри обнял её как-то особенно бережно. – Ничего не бойся, хорошая моя. После всего, что было, разве ты можешь сомневаться? Во мне, в нас. – Хорошо, поедем завтра. Леди Уинтер отпустила его лицо и, мягко высвободившись из объятий, принялась перебирать коробочки с косметикой, загромоздившие трюмо. Казалось, внутри неё кто-то только что задул свечу. Генри молча за ней наблюдал. Может, стоило и в этот раз послушать Энжел? Запретить ей ехать, удерживать в этой комнате одиннадцать дней, а потом забрать на "Океаник" и целовать, пока она не забудет, что хотела с кем-то прощаться. – Ты правда могла бы? – в душе ругая себя, озвучил он мысли. – Нет, Энжел, не слушай меня. Не слушай. – Почему ты спрашиваешь? Ты ведь ничего не боишься. – Ничего. Кроме тебя. А сейчас ты меня пугаешь. Будто должно случиться что-то непоправимо плохое, и ты это предчувствуешь. – Вот видишь... – Энжел обернулась, махнула перед носом О'Брайена двумя крышечками от флаконов с духами. Первые пахли сиренью, вторые – чем-то непонятным и свежим, похожим на апельсин и мяту. – У меня есть над тобой власть. А у Рэя есть власть надо мной. Представь, каково это – прощаться с таким человеком. Навсегда. – Не могу представить. Он и не хотел. Это значило представить, как прощаешься с Энжел. – Тогда это тем более необходимо, – помолчав, сказал Генри, отводя руку девушки от своего лица. Два смешанных запаха, совершенно друг с другом не сочетавшиеся, вызывали дурноту. – Такого человека никогда не забудешь, если не попрощаешься навсегда. – Я его не забуду, даже простившись. Но он будет знать, что я – твоя, по собственному желанию. Чёрт, О'Брайен, ты невероятно дорого мне обходишься, – Энжел улыбнулась, растрепала его волосы. – Дом, брат... Ох, нет, только попробуй теперь меня разлюбить! – Не посмею и пытаться, – он вскинул руки, как безоружный, сдающийся ей целиком и полностью. – Вот и славно! – воскликнула Энжел и попыталась рыкнуть. Получилось у неё скорее нелепо, чем угрожающе. – И почему мне не достался дар превращаться в волчицу? О, как бы мы тогда резвились! Можно было бы оббежать половину Нового Света! Охотиться на медведей! Ночевать в берлогах! А потом приходить на светские приёмы. – Какая ты выдумщица, – засмеялся О'Брайен. – Неужели ты хочешь охотиться на медведей? Сумасшедшая... И какой же дар достался тебе? Я ведь так и не спросил ни разу. Энжел мгновенно лишилась вернувшейся было весёлости. – Зачем ты всё портишь? – Не понимаю, – он растерялся, ни одно, даже самое дикое, предположение не объясняло резкой перемены настроения и суровых слов леди Уинтер. – Не говори, если не хочешь. Не думал, что этот вопрос может расстроить тебя. – Нет уж, послушай. Не знаю, сам ли ты рвёшься послушать, или я так хочу рассказать. Мой дар – чувствовать сильные эмоции Рэя. Точно так же, как он ощущает мои. Спроси, почему. – Почему? – произнёс он безэмоционально, будто был механизмом, созданным вторить её словам. – Почему вы чувствуете друг друга? Генри не хотел знать. Ответ мог бы быть самым простым: потому что они – кровные брат и сестра. Если спрашивает, значит, ответ этот не прост. Его лицо, наверное, умоляло Энжел молчать, но когда она такая, её уже не остановить. – Когда мне было шестнадцать, мы впервые переспали. И с тех пор он говорил, что мы друг для друга больше, чем брат и сестра, муж и жена. Две части одного целого, неделимые, неразлучимые. О'Брайен пытался найти в её глазах доказательство того, что всё сказанное было ложью, едкой фантазией, на которые Энжел была способна, чтобы поддеть и побольнее уколоть. И не нашёл. Она говорила убийственную правду. Такую правду, от которой, несмотря на все его заверения, нельзя отмахнуться, которую нельзя отделить от самой Энжел. Господи, почему именно это? Он даже не понимал, что в её исповеди ужаснее: плотская связь с братом, трехсотлетняя любовь и единение с другим мужчиной или то, какие Энжел выбрала слова для своего признания? Поняв, что молчит слишком долго, Генри, глядя на Энжел через отражение в зеркале, заговорил: – Я обещал, что прошлое не помешает мне быть с тобой. И я действительно всё так же тебя люблю. Но то, что ты сказала... Я не могу просто рассмеяться в ответ, будто это ерунда, которая ничего для меня не значит. С этим нужно свыкнуться и принять. Пока Генри говорил, он всё больше утверждался в своих словах. Если ради него Энжел отказалась от части себя, может ли он не принять её правду? – Свыкнуться... – повторила Энжел и опёрлась о край трюмо, точно готова была вот-вот упасть. – Стань волком! Превратись! Прямо сейчас! Я хочу видеть, принял ты или нет! – Он будет зол. Он будет в ярости. – Превратись! – Нет. Я должен пережить это собой, человеком. А он принадлежит тебе и смирит гнев по одному твоему приказу. – Неправда! Только он один честен со мной. А ты лжец! Лжец! Ненавижу тебя! – Он – это тоже я, Энжел. Хоть и разделяю нас, – Генри взялся за спинку стула, на котором сидела леди Уинтер, примеряя улыбки и взгляды. – Можешь злиться, но не отказывай мне в праве чувствовать! – Чувствует как раз зверь. А ты – сомневаешься. Я хочу видеть, что ты чувствуешь! – Мне больно, Энжел, больно! – он отшвырнул от себя стул, и тот проехался по дубовому паркету, ударился об угол кровати. Сам Генри стремительно шагнул к Энжел и схватил её за плечи. – Больно, что есть мужчина, которого мне не вытеснить из тебя никогда! Ты это хочешь видеть? Как я переломаю себе кости, чтобы принять, потому что без тебя не могу совсем?! – Да, я хочу этого. Хочу видеть, как ты воешь и скулишь, чтобы потом сказать, что всё это глупости, что ты оказался таким чудесным, волшебным, важным, что я выбрала тебя, которого знаю всего две недели. От этого тебе больно, идиот? – Из-за этого я всё ещё стою здесь, продолжаю любить и желать увезти тебя с собой. Бог мой, это всё безумие. И я – безумный, потому что рад ему. Хватка Генри ослабла, но он не убрал ладоней с плеч девушки. Только теперь казалось, что он не держит, а держится за неё. – Ты хоть отдалённо представляешь, как мне страшно тебе довериться? Как мне было страшно только что? Боже, О'Брайен, один твой осуждающий взгляд сейчас может меня раздавить. Одно мимолётное сомнение, доля секунды, в которую ты готов был бы отпустить меня. – Значит, мы оба пропали, оба пугаем друг друга. Меня должны ужасать твои слова, но они мне сладостны. Генри взглянул на Энжел очень внимательно, пытаясь понять, не считает ли она его сумасшедшим, раз он говорит такое. Ему неодолимо захотелось дотронуться до её лица, и Генри, уступив желанию, провёл рукой по щеке девушки. Она вздрогнула и, издав едва слышный стон, подалась навстречу прикосновению. Перехватила его руку, поцеловала костяшки пальцев. – Генри, – выдохнула девушка. Он закрыл глаза. Слышать, как она произносит его имя, чувствовать прохладу её сухих мягких губ на своей руке – этого и так слишком много для него одного, чтобы ещё и смотреть. Генри одной рукой притянул Энжел к себе, уткнулся подбородком в её макушку. То, что она рассказала, было ужасно. Но остаться без неё? Даже сама мысль об этом смертельна. Он был преступником, которому предлагали выбор между гильотиной и свободой. Нелепый и очевидный. – Я совсем без тебя не могу.