Ангел из Зимнего замка

Энжел стояла перед дверью в номер отеля и никак не могла заставить себя зайти внутрь. Глупая мышино-серая камеристка, вытащенная личным помощником О'Брайена из тёмных закоулков Саутгемптона, хлопала глазами, подавленная роскошью Лондонского отеля. Леди Уинтер расправила скомканное письмо и решила прочитать в последний раз. Там, где Генри ещё нет. Там, где можно ощутить на самом кончике языка привкус воздуха Уинтер касла. И Рэя. Конечно, Рэя. "Энжел, я уехал за тобой. Если вдруг вернёшься домой вперёд меня, молю, останься и дождись. Вели послать телеграмму в Глазго, я вернусь немедленно. Схожу с ума без тебя, любимая, обожаемая моя сестра. Твой Рэй. P.S. Агиски – так звали твоего пони". Агиски – лошадка из ирландских легенд. Подойдёт к воде – превратится в чудовище. Энжел вспомнила брата, с улыбкой наблюдавшего за тем, как пони цокал по кругу, покачивая на спине маленькую леди Уинтер. Рэй всё говорил, чтобы девочка не ездила к озеру соседей Хиггинсов, что она такая лихая наездница, что он ужасно беспокоится... Господи, до чего же она любила его. Дома каждая мелочь цеплялась за руку, за складки платья, напоминая о прошлом. Привычное, уютное, непоколебимое, оно обещало продолжиться и быть в сотню раз лучше, чем будущее, предложенное О'Брайеном. Даже новая картина, написанная лордом Уинтером, изображала незнакомую рыжеволосую красавицу так, что Энжел увидела в ней себя и ядовито-болезненную тоску художника по ней, капризной, несносной... Она почти слышала, как Рэй произносит именно эти слова. – Идём, – бросила леди Уинтер мышастой камертистке и открыла дверь. Энжел прошла прямиком в музыкальную комнату. Кинула на пол муфту, меховое манто, шляпку. Разговаривать с Генри не было сил. Видеть его тревогу, невысказанную мольбу, отрицать чувство к Рэю... Нет. Девушка ударила по клавишам, непозволительно резко. Рояль этого не заслуживал. Через полминуты игра леди Уинтер выровнялась, рисуя того самого незамутнённого Шопена, о котором она толковала пианисту на вечере в Шотландии. О'Брайен вышел к ней, медленно приблизился и остановился за спиной. Его руки мягко опустились на плечи Энжел. – Ты вернулась, – сказал он с таким облегчением, будто стоял у кровати смертельно больной, которая нежданно сделала вдох полной грудью. – Да, – ответила Энжел, не прерывая игры. Руки О'Брайена мешали, но она не подала вида, что чем-то недовольна. – Попрощалась? – Он в Глазго. Ищет меня. Дворецкий отправил телеграмму. Рэй вернётся через день-другой. – Значит, не попрощалась, – Генри массирующим движением надавил большими пальцами на основание её шеи. – Тебя это огорчило? – Я играю, а ты мне мешаешь, – осторожно укорила его Энжел. – Тогда скажи, чтобы я ушёл. Энжел промолчала. Проклятье, до чего же он любит драматизировать! – Ты хотела скорей с этим покончить, или... Оборвав фразу, Генри отнял руки, напоследок огладив шею Энжел, и присел рядом с ней на скамью. – Хочешь поиграть вместе со мной? – предложила девушка. – Если ты меня научишь. Энжел фыркнула. Она когда-то пробовала научить игре Сесиль, но только злилась. А ведь девочка была покорнее некуда. – Я покажу тебе, куда нажимать. Попадать в ритм придётся учиться самому. Энжел положила указательный палец его правой руки на белую клавишу в начале клавиатуры и обозначила примерный темп. Затем заиграла весёленький мотивчик, но тут же остановилась. – О'Брайен! Не зевай! Девушка шутливо-звонко чмокнула Генри в щёку. Она не испытывала и трети той лёгкости, что пыталась показать. Снова начала играть. Отсчитала традиционные "un, deux, trois" и выразительно кивнула головой. На этот раз Генри почти справился. В конце концов, от него требовалось нажимать лишь одну клавишу. – Усложним мою задачу? – спросил он и тут же сбился. – Как же? – Энжел сопроводила вопрос комичным проигрышем. – Одной рукой я буду продолжать играть, а другой – обнимать тебя, – засмеялся Генри. – На самом деле я хотел предложить добавить мне ещё одну ноту или даже целый аккорд. Ты мой учитель, вот и скажи. – Ох, если не запомнишь сразу, разозлюсь, так и знай! – Я буду очень старательным, обещаю. Энжел улыбнулась. Интересно, как у О'Брайена получается изгнать из её души самую чёрную меланхолию столь быстро? Девушка шепнула ему на ухо: – О, если ты действительно будешь старательным, я тебе позволю... – Она резко отпрянула, выпрямилась и звонко объявила: – Запоминай! Этот аккорд трижды, – Энжел нажала на клавиши, показала нужный темп, тут же переместила пальцы: – А этот – дважды. Она заиграла основную мелодию, совершенно не ожидая, что Генри сделает правильно хоть что-то после столь комканых объяснений. В первый раз он ошибся. Его палец скользнул с нужной клавиши на соседнюю, разрушая безупречное исполнение арпеджио Энжел фальшивой нотой. Поймав её недовольный взгляд, Генри немедленно исправился, но теперь верный аккорд прозвучал совершенно не вовремя. – Прости. Давай сначала? – А ну-ка попроси ещё раз, только так, чтобы просьбу захотелось исполнить! – Какой строгий из вас получился преподаватель, леди Уинтер. Не ровен час, вы велите высечь меня розгами. Не извольте гневаться, госпожа учитель, – О'Брайен придвинулся ближе к Энжел, соприкоснувшись с ней локтями. – Попробуем снова? – Мог бы просто поцеловать, – проворчала Энжел и заиграла. В этот раз Генри не сбился. У него оказалось прекрасное чувство ритма, память, пальцы... Энжел засмотрелась на то, как его руки ласкают клавиатуру, и сбилась сама. – Право, ты сущий дьявол, – засмеялась она. – Что ты творишь? – Что? Разве я сбился? – искренне удивился О'Брайен. – Нет. – Тогда в чём же дело? – теперь непонятливость Генри определённо стала наигранной. Он положил ладонь на руку Энжел, всё ещё покоившуюся на клавишах, ласково о неё потёрся. – Я из-за тебя сфальшивила. – Неужели я что-то для этого сделал? – Пожалуй, я обвинила тебя незаслуженно. Просто, глядя на твои руки, вспомнила кое-что... И утратила сосредоточенность. – Кое-что... – повторил Генри и улыбнулся. – Теперь я, как никогда, сожалею о том, что не умею играть. – Ты умеешь. Поиграй мне. На мне. – От тебя я не слышал ещё ни одной фальшивой ноты. Он прикоснулся к её шее, погладил, мягко нажимая пальцами, будто и правда под его рукой была клавиатура рояля. Генри перекинул ногу через скамью и притянул Энжел к себе, сжав коленями её ноги с обеих сторон. – Ты так легко соглашаешься на любые игры... Потому что тебе нравится самому, или потому, что это нравится мне? – Мне нравится, когда нравится тебе. Получается, что и то, и другое? И разве сейчас мы играем во что-то? Скажи хотя бы правила. – Придумай сам. А то я начинаю чувствовать себя тираном. Не то чтобы мне это не нравилось, но... – Хорошо, – сказал О'Брайен немного поразмыслив. – Тогда вот мои правила: я завяжу тебе глаза и буду делать то, что мне захочется, а если ты меня хоть раз остановишь, то мы поменяемся. – Генри, ты такой нежный, безобидный и предсказуемый, что я не уверена в необходимости завязывать глаза, – поддразнила его Энжел. – Но хорошо, давай, я согласна. – Тогда вели своей служанке переодеть тебя ко сну. Генри поцеловал её за ухом и крепче обнял, прижимая лопатками к своей груди. Он удерживал её так, что непонятно было, действительно ли хотел, чтобы Энжел отправилась в свои комнаты. Она, пожалуй, и сама с большей охотой осталась бы, просидела с О'Брайеном в обнимку до следующей ночи. Но леди Уинтер встала и отправилась в спальню. Когда камеристка переодела её, Энжел послала девушку позвать Генри и присела на уголок кровати. Лицо леди казалось усталым, совсем не с таким лицом обычно предвкушают любовную игру. О'Брайен появился в спальне с тёмно-синей шёлковой лентой, намотанной на кулак. Приподнятые уголки его губ едва не опустились, когда он увидел Энжел, будто бы ждущую исполнения неприятной повинности, но Генри смог удержать на лице улыбку. Даже сделать её теплее. Он подошёл к углу кровати, на котором сидела девушка. Поставив колено на одеяло позади неё, снял с руки ленточку – достаточно широкую, чтобы она полностью заслонила глаза, достаточно плотную, чтобы сквозь неё нельзя было почти ничего разглядеть. – Не передумала? – спросил Генри, щекотнув её висок хвостиком ленточки. – Я могу просто уложить тебя спать. – Скажи, тебе на самом деле хочется сейчас именно этого? – спросила Энжел, тронув ленту. – Мне хочется, чтобы ты обняла меня, расслабилась и перестала быть чужой. – Не могу. Не получается. – Хотя бы только первое. Для начала. Генри выпустил из пальцев ленточку, и та проскользила по плечу Энжел, синей змейкой легла на одеяло между ними. Леди Уинтер слабо улыбнулась, потянула Генри за рукав. – Иди ко мне, мой грустный волк. Я ужасный человек, раз заставляю волка грустить. – Нет, ты ужасный человек, потому что заставляешь грустить себя, – мужчина придвинулся к ней, одной рукой притянул за талию, а другой прижал её голову к своей груди. – Ты переживаешь. Мне от этого ещё хуже. Генри, не мог бы ты перестать переживать и просто меня любить? А то нам, наверное, нужно сейчас много разговаривать, делиться переживаниями. Но у меня совершенно нет сил. – Я знаю кое-кого, с кем не нужно много разговаривать. Даже и вообще говорить не нужно. Руки, обнимавшие Энжел, не соскользнули, а будто бы истаяли. Что-то большое несильно боднуло её в спину. Огромный волк, развалившийся прямо на кровати, положил голову на колени девушки. – Вот хитрец, – шепнула леди Уинтер и, согнувшись, прижалась лбом к его широкому лбу. Она не понимала, почему не могла заплакать при О'Брайене, разумном и по-своему ранимом. Может, ей казалось, что Генри начнёт сомневаться: вдруг Энжел не вернётся из Уинтер касла, вдруг горюет из-за отъезда и значит, недостаточно любит. Вдруг, вдруг... Волк О'Брайен казался совсем другим. Плачешь? Не плачь, не надо. Ты не вернёшься? Но я пойду за тобой. В этой простоте, чистоте, уверенности леди Уинтер находила особое утешение и спокойствие. – Люблю тебя безумно, – шептала она, всхлипывая, охватывая руками шею зверя. – Мой, мой...