Цвет

Серебрящийся в свете луны снег чуть поскрипывает под ногами. Людвиг идет вперед, толком не зная — север в том направлении или юг, запад или восток. Он не представляет, откуда вообще на этом месте, на белом поле вдруг появилась лесная чаща. Он не в силах даже вспомнить как его сюда занесло. Байльшмидт-младший, хромая и шипя от боли, волочится с трудом по какой-то тропинке, недостаточно протоптанной, спотыкается и падает в сугроб, но холод заставляет мгновенно подняться как по команде. А может дело и не в холоде. Германия слышит далекое завывание — то ли волк где-то поблизости, то ли ветер пугает его, гуляя между голыми изогнутыми стволами мертвых деревьев. Они скрючены, кора на них угольно-черная, и если коснуться её, то резко отломится и упадет на снег темным следом, с громким хрустом, от которого Людвиг вздрагивает и ежится, чувствуя себя несчастной побитой собакой. Что не так уж и далеко от истины. Он останавливается на миг, чтобы осмотреть зияющую рану на лодыжке. Рубиновые пятна на девственной белизне выдают его местонахождение, а уж запах, запах страха и отчаяния, горячей крови смешанной с потом — его непременно найдут, так же как и вчера, как позавчера… Как год назад. В панике Германия зажимает льющийся ручьем красный поток, пачкая ладони и рукава кителя, который он одел впопыхах, в очередной раз спасаясь от своего преследователя. Холодно… Немец дышит на побелевшие руки, но это ничтожно по сравнению с диким, беспощадным морозом, острыми иглами терзающим тело. Людвиг тащится дальше, сжимая зубы и пытаясь сохранить едва теплящийся огонек надежды в душе. Лес, бесконечный лес с мертвыми деревьями и зловещей луной в темно-синем небе. Тоже мертвом. Обыкновенного человека эта красота бы заворожила, но для Байльшмидта-младшего она смертельно опасна. Только замешкаешься, зазеваешься или прекратишь бежать — как во вторую ногу тотчас же воткнется острый сук, без жалости, без малейшего сострадания. О, как же невыносимо сильно сейчас нужно Людвигу сострадание. Если он не захлебывается рыданиями и мольбами о прощении, то с тихим стоном боли волочит за собой раненую конечность, не видя конца и края враждебной чаще. Как солдат, идущий к цели и готовый умереть. Как любой человек, цепляющийся за жизнь. Он знает, что не погибнет от физического воздействия. Но уже не верит в это. Боится… Иван, звонко посмеиваясь, прячется за стволами деревьев, держа в руке отломанную острую ветку, уже обагренную алой кровью, которая маленькими каплями падает на землю и топит снег под ним. Русский не спешит сразу же настигать свою жертву. Он нагуливает аппетит до жестоких зрелищ, собирая пальцем оставленные Людвигом кровавые разводы на деревьях. Россия слизывает языком капли и буквально заново наполняется задором. Настоящим охотничьим азартом, когда зверь уже подбит, однако не сдается, продолжает борьбу за свое существование. Именно это и нравится Ивану в немце — это «железное воспитание», стремление вперёд, не взирая ни на что. С такой игрушкой действительно играть куда интереснее, чем с теми, которые лишь мечутся туда-сюда, умоляя убить их поскорее, чтобы не было мучений и криков. Но разве это игра, когда противник сразу же отказывается участвовать? Не годится, совершенно не годится… Но это не относится к Людвигу. Людвиг не такой. Иван чувствует, что между ними есть нечто общее. Вот только игрушка, поначалу казавшаяся Брагинскому другом и надежным товарищем, не оценила его стараний и жертв во имя себя, став избегать, лгать, оправдываться. А Россия всего этого не любит. Очень не любит. Слишком много подобных историй он видел в своей жизни. Вместе с тем Иван был и остается ребенком. На его приближение деревья реагируют очень положительно — они лучатся ярким пурпурным светом, почти такого же оттенка, что и его собственные глаза. Если подойти ближе, то можно ощутить приятное тепло. Брагинский нежно касается черной изъеденной коры, как бы жалея бедное мертвое растение, отзывающееся на его внутренний вихрь чувств взрывом яркого пурпура. Это всё — безумие, печаль, раскаяние, грешность, дикое желание владеть, эгоизм, надменность. Всё. Однако разве он, Россия, виновен в своем выборе, виновен в том, что произошло? Определенно, конечно же нет. Кто же станет винить бедного мальчишку, на которого накинулись взрослые, захотев ещё большей власти? Возможно, никто… Но среди таковых всегда найдется кто-то, кто попробует доказать обратное. Что с того, что Иван давно сошёл с ума? Это происходит со всеми рано или поздно. Почти с каждым… - Тебе идёт! Иван с легкой улыбкой водружает на голову Людвига венок из летних цветов, сорванных с поля. Людвиг несколько секунд сидит молча, а затем грубо срывает с себя украшение и отбрасывает его в сторону. Венок улетает в лужу. — Не нужно вешать на меня это, — рычит недовольно Байльшмидт-младший, находясь в весьма дурном расположении духа. Он уворачивается от руки русского, которые пытается как-то приободрить его. Уворачивается и при этом бросает на Брагинского взгляд, полный… страха? Отвращения? Иван отшатывается от него, пока ещё не совсем понимая в чём дело. Он поймёт позже.. «Неужели ты настолько глуп, чтобы дальше сопротивляться?» — проносится в голове России мысль. Он слышит тяжелое дыхание Людвига совсем близко, рядом, а запах чужой сладкой крови кружит голову и Иван с трудом заставляет себя остановиться на месте. Он видит немца, в очередной раз осевшего в снег и тихо стонущего от боли в раненой ноге. А ведь Брагинскому всего лишь хотелось увидеть, как долго Германия сможет пробегать так от него по холодному лесу, где отовсюду грозит опасность. Просто потому, что русскому не хватает веселья. Катастрофически не хватает. Ну же, беги! Почему ты стоишь? Давай! Ты должен веселить меня! Ты — моя игрушка! Байльшмидт-младший как будто слышит этот внутренний истеричный крик и резко оборачивается. Иван скрывается за деревьями с коварной усмешкой. — Господи, оставь меня в покое, прошу, — немец дрожит как осиновый лист — на дворе зима, а он не одел даже куртки, замерзая в кителе, изрядно порваном об острые ветки во время бега. — Ни за что, — шепчет Брагинский, пристально наблюдая за мечущимся по небольшой полянке Людвигом. Людвиг ощущает страх. Он не видит того пурпурного света от деревьев и поглощающий всё мрак вгоняет его в панический ужас. А паника в подобных ситуациях — самый главный враг. - Ты — псих… Байльшмидт-младший отползает от русского, крепко сжав кулаки и готовясь драться не на жизнь, а на смерть. Брагинский загнал его на темный чердак и теперь ему не выбраться отсюда никак, кроме как через окно. Но он еще не настолько безумен, чтобы прыгать с высоты третьего этажа, ломать ноги и оказываться в ловушке, из которой нет выхода абсолютно. — Людвиг… — прозрачные слезы катятся по щекам Ивана и он делает осторожный шаг, в то время как на лице появляется хищная ухмылка. — Не смей приближаться! Он безумен. Безумен, кажется, полностью. Германия сжимается и не желает смотреть на того, кто был когда-то ему другом, а теперь… Это и становится его чудовищнейшей ошибкой. В этот самый миг чужие мягкие губы касаются его губ, слизнув тонкую дорожку рубиновой крови. Немец пытается оттолкнуть Ивана и случайно приоткрывает рот. Тот принимает это за приглашение к более активным действиям и сдергивает одним резким движением рубашку Людвига, всю сплошь в алых пятнах. — Зачем ты делаешь это, Иван? — крик Людвига эхом разносится по лесу. — Что тебе нужно? Отпусти меня отсюда! — Нет, — Иван чувствует вдруг резко просыпающуюся в нем похоть. Он медленно движется по направлению к немцу, в отчаянии оглядывающемуся по сторонам и не знающему с какой стороны наносить удар. Впрочем, он совсем обессилел от потери крови и еле держится на ногах, что уж говорить о какой-то борьбе. Холодные руки русского ложатся на плечи Байльшмидта-младшего и тот вздрагивает, не смея обернуться. Страх сжимает в тиски трепещущую душу и сердце, которое, кажется, перестало биться после ледяного прикосновения этого обезумевшего северного гиганта. Пурпурный — безумие и насилие. Это обратная сторона монеты, не значащая царственность и силу власти. Это грехи, ужаснейшие пороки, какие только можно представить. Россия легонько, но очень ощутимо кусает Германию в шею и тот вскрикивает, падая на колени. Он глядит на Ивана и видит ту самую детскую улыбку, такую искреннюю на первый взгляд, что ему кажется, будто всё происходящее — плохой сон. Людвиг, в надежде на помощь, протягивает руку вперед. — Иван… — бормочет он как в бреду. — Это же ты. Вытащи, вытащи меня… Вытащи! С этим криком он падает на пропитанный собственной кровью снег, схватившись за голову. Он корчится в судорогах, а русский с неподдельным детским любопытством следит за ним, словно бы наслаждается необыкновенно интересным спектаклем, где актеры могут ожить, встать и уйти со сцены. Но здесь… Здесь это, увы, невозможно. — Помоги мне… — Германия тянется к нему, слепо видя перед собой того, прежнего Ивана. Между тем нынешний торжествующе усмехается. — Не бойся, — деланно ласковым тоном произносит он и мягко касается его губ своими, перебирая светлые волосы в пальцах. «Когда ты проснешься, ты всё забудешь. Я заберу тебя с собой. Мы будем счастливы, Людвиг. Обещаю.»