Цвет

— Эй, Людвиг! Смотри, что я тебе притащил! — Боже, брат, не начинай, пожалуйста… Гилберт, только что ввалившийся в кабинет, открывший дверь бесцеремонным пинком, замер на месте, опустив победно вскинутые вверх руки, в которых он сжимал свернутый в трубку журнал. Его брат сидел за столом, напряженно вчитываясь в строки каких-то документов, изредка что-то подписывая и время от времени поглядывая на часы, которые, признаться, давно показывали за полночь. Он работал несколько часов подряд без передышки и очень устал, а вот по виду Гилберта это было не сильно заметно. Хуже того, он явно только что примчался с улицы, судя по наспех надетым на ноги зимним ботинкам и расстегнутой куртке, под которой виднелась футболка с каким-то воображаемым героем из очередного фильма. Это растрепанное, однако жутко радостное пугало, всё в снегу, вернулось домой, чтобы снова капать Людвигу на мозги. Журнал был с зеленой обложкой и там был кто-то напечатан, однако кто именно, понять пока не удавалось. Гилберт радостно скакал с ним по кабинету, точно это он был младшим братцем. По этой причине их часто путали, и считали Людвига главнее. Поднявшийся шум, скрип полов и безустанное дерганье изумрудно-зеленых штор, которые Байльшмидт было повесил у себя для уюта, раздражало Людвига. Его утомленное и замученное лицо повернулось к родственнику, который продолжал свою вакханалию и, похоже, не собирался так просто успокаиваться. — Хватит, — попросил он, рассеянным взором следя за тем, как Гилберт так же нагло, как, впрочем, и всегда, плюхается задницей, что тоже оказалась вся в снегу, на диван. В этом кабинете каждая вещь имела для Людвига особое значение, даже такая заурядная как диван. Свое неудавшееся убежище от сумасшедшего невзрослеющего братца он решил сделать почти полностью в зеленом цвете — чтобы мебель была зеленая, зелеными были обои и даже календарик на столе, где зачем-то Людвиг обвел красным маркером год, был зеленым. 1985 год. Странное время. Время бесшабашности и пустякового счастья для них обоих. Отчего-то нравилось это число и при мысли о нём возникала странная уверенность не только в завтрашнем дне, но и во многих иных важных вещах. Например в том, что завтра снова похвалят на работе за упорство и фактическую несгибаемость перед самыми большими трудностями. Быть может, ему даже дадут прибавку и они с Гилбертом сходят выпить пива. Хотя предаваться веселью Людвигу не слишком-то хотелось. Всё чаще он засиживался до самого закрытия в небольшой кофейне, обычно скромно заказывая эспрессо и выпивая порою по несколько чашек подряд. И всегда, везде и повсюду со своими документами и зеленой папкой, в которой они хранились до поры до времени. Удивительно, как Людвиг не боялся брать их с собой — можно потерять или еще что-нибудь приключится… А он брал. Брал порой и альбом с простым карандашом, рисовал, рисовал… В этих часто нелепых, некрасивых набросках виделось ему что-то от себя, даже что-то от Гилберта и остались отпечатки пребывания других людей, как будто бы их тени навечно запечатлились на бумаге. Зеленые тени. Людвиг очень любил именно этот цвет. В зеленом всегда заложена жизненная возможность, он не обладает действующей во вне энергией, но содержит в себе потенциальную энергию — не покоится, а отражает внутреннее напряжение. Зеленый — это отношение человека к самому себе. Зеленый — это юность и процветание. Он отражает степень волевого напряжения. Люди, стремящиеся к уверенности любят его, а эмоциональные и эксцентричные его отрицают. С одной стороны подобные суждения легко назвать пустой глупостью. А с другой в этом есть чистая правда. Людвиг любил правду и, наверное, поэтому ему не слишком везло в знакомствах с новыми людьми. — Чем занят, братец? — Гилберт беззаботно прошлепал к нему в ботинках и заглянул через плечо. — Снова бумаги… Ты перестал на улицу выходить. Давай отдохнем, подцепим кого-нибудь… Когда он так говорил, на тонких губах его сама собой возникала плутоватая улыбка, а еще он часто потирал руки, будто у него уже имелся некий гениальный план. А у Людвига в планах было жить в этом мире, желательно избегая отношений с мужчинами, а особенно с женщинами, поскольку первых он любил больше и узнал об этом, влюбившись в собственного преподавателя, находясь на первом курсе. С тех пор он никого так сильно не боготворил. Как глупо, скажете вы, после первых невзаимных чувств бросать абсолютно всё. Но, видимо, такова судьба. О своем маленьком «секрете» Людвиг никому не рассказывал, даже брату. К чести его надо сказать, что он ни разу себя не выдавал. Мог ведь и провалиться на очередном дурацком тесте, что устраивал неугомонный старший братец, любитель командовать с завышенной самооценкой, обожающий различные комиксы и представляющий собой зрелище последнего идиота. Зеленый — это и скрытность. — Вот, почитай, — перед ним вдруг неожиданно шлепнулся журнал, тот самый, что держал Гилберт. Сам же владелец стоял рядом и снова улыбался, наблюдая за тем как менялось лицо Людвига. Изумрудная обложка с яркими кричащими буквами. Очередной комикс. Похоже, старший брат изо всех сил старался вызвать в Людвиге интерес к своим увлечениям. Мужчина было протянул руку, чтобы перевернуть страницу, однако вовремя напомнил себе, что у него нет времени на подобные глупости. — И зачем мне эти каракули? — хмыкнул он. — Гилберт, тебя никогда не смущало то, что мне одному приходится пахать как лошади, удовлетворяя наши насущные потребности? Ты тратишь мои деньги, мои сбережения, на эту ерунду. — Но ведь это редкое издание, в цветном варианте, — нахмурился тот так, точно говорил о чем-то очень важном и серьезном. — Ты не понимаешь. Это классная штучка, ты должен её прочесть! — Нет, я должен работать, чтобы нас кормить, пока ты и пальцем не желаешь пошевелить, чтобы помочь мне. И кто здесь старший брат? — Неправда! Неправда! — зашелся в негодовании Гилберт. — Я помогаю тебе по дому! — Ты наводишь порядок только в своей комнате. — Я поливаю все цветы, которые тут стоят! — Да, и в горшках теперь настоящее болото, только лягушек не хватает. Все новые ростки погибли благодаря тебе. Если хочешь помочь, хотя бы уточняй. — Ну, раз Великий такой бесполезный… В этот момент старший брат вдруг схватил журнал, скомкал его так, что тот стал в плохом состоянии, и метко бросил в переполненную мусорную корзину у входа. Комок шлепнулся сверху, довершая некую странную композицию из смятых листов, оплаченных счетов и еще Бог знает какой дребедени. Гилберт злился. Некоторое время от молча смотрел на комок, а после повернулся к Людвигу. — Видишь? — спросил он недовольно. — Я не нуждаюсь в этой, как ты говоришь, ерунде. Честно говоря, теперь я и вовсе ни в чем не нуждаюсь. С этими словами он тотчас же пулей вылетел из кабинета, хлопнув дверью. Неприятный звук отозвался в ушах Людвига. Он просидел несколько секунд за столом, слушая, как в соседней комнате ругался брат и чем-то гремел, а потом всё стихло. Гилберт… Большой ребенок, неугомонный дурак и любитель выпить. Как же они все-таки мало похожи друг на друга. Людвиг вдруг пожалел о том, что так резко отозвался о его увлечениях. И кто только тянул его за язык, скажите на милость?! Зеленый — это и цвет безмолвного одобрения и безнадежности. Это цвет, на который нельзя долго смотреть — он вызывает скуку, потому что ничего не дает. И сам Людвиг ничего не давал Гилберту. Даже не пытался. Вздохнув и с грустью подумав о том, что ссора с братом вновь не будет давать ему покоя, Людвиг всё же решился поднять испорченный журнал. Он подошел к корзине и взял большой, толстый, разноцветный комок с теми же раздражающими кричащими буквами. Теперь эта макулатура смотрелась довольно жалко — потрепанная, где-то Гилберт в порыве злости надорвал страницы, а на рисунки в начале комикса и вовсе сошла самая жестокая опала владельца. Их прочесть почти не удавалось. Людвиг вернулся с комком к столу и аккуратно расправил его, стараясь не повредить еще сильнее, чем сейчас. Мужчина, вздохнув и отложив в сторонку так и не разобранные до конца документы, присел в кресло и склонился над нарисованной группой людей. У большинства лица были нечеткими, и это означало, что данные персонажи не очень-то важны для сюжета. Людвиг, нахмурившись, перевернул страницу, ощущая, как в душе вдруг проснулся едва уловимый интерес. Указательный палец его скользил по строкам слов, а прерывался мужчина лишь для того, чтобы отхлебнуть немного крепкого кофе из кружки, и вновь напряженно следить глазами за меняющимися с поразительной быстротой местами на рисунках. В чем-то Гилберт оказался прав. Изумрудно-зеленая ли обложка, кричащие ли буквы названия, или сам до удивления захватывающий сюжет привлекли его к этому жалкому, как он думал, недопроизведению. Главный герой, простой паренек, мечтающий выиграть в Чемпионате по гонкам вынужден проходить всевозможные трудности, включая большую конкуренцию и подлость, которую почти никто не контролирует. Людвиг в глубине души своей очень обрадовался тому, что комикс вышел цветным, иначе он никогда бы не узнал, как выглядит этот человек с глупой, однако такой счастливой улыбкой, что не хотелось её исчезновения; со светлыми серебристыми волосами, такими, что они казались совсем нереальными — посмотрев бы на такого фрика в другое время, Людвиг бы только раздражался этой яркости;, а еще у него были необыкновенного цвета глаза — аметистовые, красивые, выражающие всяческую готовность к любым препятствиям. На все оскорбления своих нарисованных соперников, а особенно того, что имел густые толстые брови, он всегда отвечал этой своей сумасшедшей улыбкой. Как будто ему было совершенно всё равно. Как будто он знал, что выиграет. Людвиг просидел почти до самого утра. Решив, что читать с середины будет слишком неудобно, он тихонько, стараясь не нарушить сон брата, попробовал прокрасться в его комнату. На цыпочках он прошел к шкафу, где у Гилберта хранились всевозможные комиксы, Людвиг едва не выдал себя, открыв скрипящую дверцу. Брат недовольно заворчал во сне и перевернулся на другой бок. Схватив в охапку все, что имело точно такую же обложку и кричащие буквы, Людвиг рванул в свой кабинет, как запуганный до смерти зверек выдвинул нижний ящик и наскоро запихал туда журналы, после чего поскорее покинул кабинет. Он ворочался в постели до самого звонке будильника, потому что в голове не утихала мысль: «Что же дальше?» Ему казалось, что он знает некий секрет. Секрет этого странного паренька из комикса. С тех самых пор тот зеленый цвет приобрел для Людвига некое… особое значение. *** Утром брат словно забыл о ссоре. Он вновь носился по дому, однако теперь был озабочен тем, что все его комиксы «Смертельная гонка» куда-то испарились. Он носился по всему дому, заглядывая во все ящики, во все углы, однако Людвиг, вопреки привычной серьезности, фыркал весь день, наблюдая за Гилбертом. Наконец, тому это надоело и он принялся разбирать какие-то старые газетные вырезки, которые когда-то собирал. Это дало Байльшмидту-младшему шанс тихо-тихо одеться, пройти к входной двери и выскользнуть на улицу. Неважно, что после придется объясняться перед братом, изворачиваться и лгать, но Людвиг вдруг ощутил крайнюю необходимость выпить чашку эспрессо в своей любимой кофейне. С собой он захватил ярко-зеленый журнал. По дороге, проваливаясь в непривычно глубоких сугробах и чертыхаясь, он не мог не усмехнуться, вспоминая как почти всю ночь провел у себя, жадно проглатывал страницу за страницей и так переживал за паренька с сиреневыми глазами, которого почему-то звали простым русским именем — Иваном. Должно быть, создатель хотел подогреть интерес читателей к таким таинственным жителям закрытой и очень эксцентричной страны, Советского Союза. Людвиг слышал об ужасах, которые рассказывали другие люди, якобы бывавшие там, однако он не слишком в это верил. Жители такой великой державы не могли жить настолько… отстало. Он медленно продвигался по заваленным снегом улицам и очень жалел о том, что до зеленой весны еще так далеко. Перед этим придется выдержать снегопады, придется подскальзываться на льду, придется бегать от Гилберта, который набирал с открытого окна свои холодные снаряды и швырялся ими в младшего брата, стараясь разбудить его раньше будильника. Зима — сонная. Едва она наступает, время будто течет медленнее обычного. Нет буйной зелени, небо не часто становится кристально чистым и вместо веселых птичьих трелей только ветер завывает снаружи, на улице. Уныло, неправда ли? Обычно Людвиг не отдавал предпочтения ни зиме, ни лету — в общем случае, не всё ли равно? И тогда, и тогда он будет работать без остановки, Гилберт будет дурачиться и сидеть на его шее, а выгнать старшего братца нельзя. В жизни всё одно и то же, не было чего-то особенного, чего-то, что выбило бы из колеи. А потом всё изменилось, стоило ему открыть первую страницу комикса, который нельзя считать даже полноценной книгой. Байльшмидт-младший занял привычное место у окна, сняв куртку и оставив её на специальном крючке. Из своей сумки он тотчас же вынул журналы и разложил их перед собой, почти позабыв о том, что вокруг него сидят другие люди и могут не так понять его увлечение. Впрочем, низенькая рыжая официантка с модной прической и так взглянула на него с какой-то насмешкой. И её можно было понять — видеть рослого сильного мужчину за какими-то комиксами, да еще когда он так сосредоточенно хмурится и морщит лоб, без конца приглаживает зализанные назад волосы и трет подбородок… Черт, какое Людвигу дело до того, что думают о нем, скажем, двое студентов, что сидят за последним столиком? Кофейня одна из захудалых, такая, на которую только и хватает денег этим бедолагам. Капуччино здесь выглядело как серая жижа, да и на вкус было не менее противным. Однако что-то было в этой атмосфере — в этих пластиковых столах, покрытых тонким слоем жира; в потрескавшихся чашках; в мерзких влажных салфетках и потолочном вентиляторе, включенном несмотря на то, что жары не было и в помине. Сделав свой привычный заказ и вновь поежившись от взора официантки, Людвиг склонился над журналом, еще раз полюбовался изумрудно-зеленой обложкой и открыл первую страницу. На рисунках было изображено, как Иван спорит с какими-то двумя сомнительными типами, которые явно задумали жульничать в главных соревнованиях. — Ну давай, ударь их, чего ты ждешь… — с негодованием и нетерпением прошипел Людвиг, впившись глазами в картинку. Он оторвался на пару секунд чтобы поблагодарить за принесенное эспрессо и заметил, как студенты за соседним столом прыснули, мельком взглянув на него. Что ж, стоит взять на заметку — не говорить с бумагой в общественных местах. Байльшмидт-младший с неприязнью положил руки на жирный стол, стараясь прикрыть содержимое журнала. Как только внимание студентов переключилось на свой заказ, а внимание официантки — на свою работу, Людвиг всё же решился убрать руки. Лицо Ивана. Крупным планом. Как настоящее. Интересно, кто автор этого шедевра? Почему-то данная мысль никогда ранее не приходила в голову. Но мужчина решил не отвлекаться от чтения — ему нужно было успеть осилить всё, что он принес с собой до закрытия, прежде чем пойти домой, к брату. А завтра снова работать как проклятый, иногда в обеденный перерыв прячась в пустых безлюдных коридорах и вновь жадно ловя каждое слово, каждый кадр, каждый взгляд лиловых глаз. Радостный, удивленный, испуганный, уверенный, добрый… Зеленый не яркий. У него своя радость, затаенная, притихшая, ненавязчивая. Он не стремится показать всего себя. Он всегда скромный и отчужденный, если не имеет своего партнера, с которым всегда прекрасно смотрится — красного цвета. А с красным он вдруг преображается. Становится густым и тягучим. Людвиг взял чашку и немного отпил, закрыв глаза. Затем он вновь метнул взгляд на нарисованного Ивана и в тот же миг чашка едва не выскользнула из его рук. Картинка подмигнула.  Нет, этого не может быть… Но так и было! Мужчина склонился над журналом. Должно быть, он слишком устал сегодня и ему уже мерещится, что комиксы оживают. Людвиг горько усмехнулся. Он готов был почти обругать художника за то, что его персонажи выглядят настолько реально, что начинаешь чувствовать к ним симпатию. Зеленый цвет — это и легкое недоверие. Недоверие в силу незрелости, слабости. Едва Байльшмидт убедил себя в том, что ему просто почудилось, как вдруг… Из картинки показалась рука. — О Господи… Людвиг вздрогнул и в ужасе осмотрелся вокруг. Удивительно, что этого еще никто не увидел, даже раздражающие его студенты, занятые изучением своих конспектов. Вылезающая из комикса конечность — то еще зрелище! Но это точно была рука Ивана. В перчатке, призывно махнувшая в сторону и потянувшаяся к ладони мужчины. Что ж, если он точно сошел с ума… Еще раз оглядевшись по сторонам, Байльшмидт нерешительно сжал эту необыкновенно теплую руку. *** Он ощутил, как его неожиданно обхватили за талию и поставили на землю. Держаться на ногах было трудно — от удивления, страха, странного счастья. Стены играли всеми цветами радуги, черточки, мелкие рисунки мелькали перед глазами, всё пестрело ослепляющими красками. Еще не до конца веря в произошедшее, Людвиг оперся о стену этой разрисованной комнаты, этого яркого безумия. Он — рисунок! Какое странное ощущение — чувство легкости… Дышать легко, тело сразу же получило способность двигаться быстро, взгляд не успевал за преображающимися образами на стенах. Прямо на глазах Людвига расцветало большое дерево с густой кроной, расправлялись нарисованные растения… Но они были настоящими! Обычно видно все отличия от реальности — неестественную зелень травы, синеву неба, лучи солнца… А здесь всё создается с помощью линий, кривых и прямых, полукруглых. Сотни изменяющихся фигур, сотни мелких вещей, которые мгновенно обретали свой цвет, стоило обратить на них внимание. Вдоволь насладившись этим зрелищем, Людвиг обернулся и увидел… Ивана. Он стоял прямо перед ним и лишь сейчас Байльшмидт осознал, что этот человек, который по сути не существует, ещё держит его за руку. Мужчина готов был поклясться, что на щеках его появился легкий румянец. Иван улыбнулся ему. — Но как же так… — пробормотал Людвиг, потянувшись к нему. Брагинский кивнул головой, будто звал его куда-то. Он крепче сжал руку Байльшмидта и вывел его в коридор. Сколько красок было в этом чудном мире! И сколько странных вещей… Мужчина уже не верил, что это случилось именно с ним. Он сам нарисован, он вместе с нарисованным персонажем в нарисованной комнате! — Эй, куда ты? — позвал он русского, который вдруг отпустил его и быстро куда-то зашагал. Он обернулся к немцу и указал с хитрой улыбкой на зеркало посреди помещения. Будто говорил: — Встань и погляди! Людвиг послушно приник к стеклу, наблюдая за Иваном, что был с другой стороны. И понял, что стекло непростое. Оттуда на него взирал Брагинский, но живой! Настоящий! Он смеялся и с интересом смотрел на Байльшмидта, нисколько, кажется, не смущаясь тому, что в голубых глазах того отражалось восхищение, смущение, благоговение. О, ну почему он не скажет ни слова?! Так хотелось узнать, как звучит его голос… Иван должен видеть его в своем стекле. Они смотрели друг на друга и усмехались, хохотали в открытую, смущались и снова играли в гляделки. Вдруг Людвиг увидел, как за спиной Ивана возникли две тени. В тот же миг, на хрупкое стекло, разделявшее их миры, обрушился удар. Зазвенели осколки и такой реальный, веселый Брагинский пропал. Всё закрутилось и завертелось с ужасающей быстротой. Соперники, кто же еще это мог быть? Жадные, бесчестные, коварные, желающие любой ценой убрать русского со своего пути. Один из них держал в руке большой гаечный ключ, которым собирался повторно замахнуться. Иван схватил Людвига за руку и поволок прочь. Стены вокруг, казалось, суживались с каждой секундой, играли тревожными черными и синими цветами. Иван волок Людвига за собой, крепко сжимая его запястье, а позади гремели страшные шаги, как будто один за другим раздавались удары жуткого гаечного ключа. Нередко они наталкивались на тупики, словно оказались в огромном лабиринте, однако преследователи не отставали. Байльшмидт оглядывался назад, силился увидеть их лица, но ничего не получалось. Ему не хотелось бежать, хотелось остановиться и драться до последнего, понять, почему они объявились так неожиданно. Что-то случилось там, в реальном мире. — Стой! — кричал Байльшмидт. — Стой! Тупик. Еще тупик. Ловушка! А шаги совсем рядом, угрожающие и, кажется, последние, которые услышит Людвиг. Преследователи показались за поворотом и медленно приближались к ним. Гаечный ключ поднялся вверх. Иван и Людвиг прижались к стене. Вдруг Брагинский повернулся к ней, схватился за что-то, потянул вверх и там открылся темный проход. Выход! Это выход! Иван кивнул Байльшмидту на черноту, приказывая следовать туда. Тот отрицательно покачал головой, однако Брагинский нахмурился и толкнул его вперед. Цветной сверкающий мир исчезал. *** Каково же было изумление Людвига, когда он обнаружил себя в углу, рядом с мусорной корзиной, в которой валялись изорванные журналы. Все люди, что сидели в кофейне, столпились перед ним, а официантка выронила чашку, в шоке уставившись на мужчину, что валялся в пыли на полу, кашляя и тяжело дышал. Капуччино разливался по полу, осколки разлетелись в разные стороны, кто-то вскрикнул. Едва немец осознал, что произошло, он выхватил стопку журналов из корзины, рывком поднялся на ноги и, бросив бумажку в несколько евро на стол, помчался прочь из кафе, захватив куртку с вешалки. Он мчался раздетый по улицам, оскальзывался на льду, падал. Снег обжигал руки и лицо, холод неприятно проникал пальцами под рубашку, но Людвиг бежал вперед, бежал домой, и хоть конечности быстро замерзли, одеревенели, но он не отпускал журналы, помятые и испорченные разозленной официанткой. Случайные прохожие с удивлением оглядывались на него, он наталкивался на людей, извинялся в спешке и, как сумасшедший, несся по улицам, огибая сигналящие ему машины, едва не попадая под колеса и рискуя в любой момент быть сбитым. Однако Людвигу было не до того. В мозгу стучала лишь одна мысль: «Только бы был жив! Только бы остался!». Байльшмидт, весь в снегу, мокрый, взволнованный, ворвался в дом, оттолкнул в сторону Гилберта, да так, что тот не удержался на ногах. Немец вбежал в кабинет и тотчас же закрыл дверь на замок. Через несколько часов раздался голос старшего брата, который призывал открыть и объяснить в чем дело, но Людвиг взял из стопки последний журнал и раскрыл его. Он нашел страницу, на которой остановился и стал листать дальше. И действительно… На последующих рисунках показывалось, как Иван отбивался от соперников, занимавших избавиться от него. Силы не равны, о Боже! .. Занесенный в воздух гаечный ключ… Удар. Еще удар. Бездыханное тело русского было изображено на полу в луже крови. — Нет… — медленно качал головой мужчина, не сводя глаз с картинки. — Нет… Что я натворил? Зачем? Это из-за меня… Одинокая слеза скатилась по его щеке вниз и упала на измятый несчастный комикс. Да, он любил этого нарисованного человека, любил его безумно, а с их необыкновенной встречи в том мире, с чудесного зеркала, где он видел живого Ивана, такого близкого, улыбающегося и упорно сохраняющего таинственное молчание… Людвиг дотронулся пальцем до зеленой обложки. Горькая скорбь и боль терзала его сердце. Неужели Иван действительно погиб, пожертвовав собой ради того, чтобы он вернулся сюда, в этот мир, реальный, однако скучный, где он никогда и никого больше не полюбит? Внезапно сзади раздался громкий стук. Байльшмидт обернулся и замер. Сердце его пропустило пару ударов. Иван. То нарисованный, то настоящий. Нечеткий, мелькающий. Он метался из стороны в сторону словно испытывал страшные мучения. Он тянулся к Людвигу и никак не мог до него добраться. Немец вскочил из-за стола и подошел к нему. — Ваня… — его подрагивающие пальцы докоснулись до плеча Брагинского. Раздался звук падения и тело перестало шевелиться. Байльшмидт склонился над ним. Он почти поверил в самое худшее. Неужели умер? .. Крепкие сильные руки сжали его за плечи. Людвиг вздрогнул и отнял от себя лицо Ивана, которого он прижал к себе в надежде оживить вновь нарисованное творение. Брагинский, мокрый от пота, от перенапряжения, смотрел ему в глаза. На губах его появилась слабая, но счастливая улыбка. Лиловые глаза радостно сверкали. — Привет, — прохрипел он и засмеялся. Байльшмидт с болезненной нежностью приник к его губам, заключая в крепкие объятия и совершенно позабыв о старшем брате за дверью. Его даже не волновало, что скажет Гилберт. Главное — страстный поцелуй и ощущение теплых рук, обвивших его шею в ответ, как бы давая согласие.