Цвет

- Ты будешь мне писать? Людвиг спрашивает это как можно небрежнее, будто данный вопрос — лишь пустяк, привычная проверка. Но на самом деле ответ его волнует гораздо сильнее, чем кажется. Он стоит в прихожей, а у двери уже приготовлен чемодан с вещами. Долгая поездка для переговоров и установления связей с Америкой должна была длиться целых три месяца, а то и больше. Именно поэтому немец постоянно задает Ивану этот маленький, казалось бы совсем ничего не значащий вопрос. И наивно думает, что знает на него ответ. Однако русский непременно каждый раз обыгрывает его, выдавая что-то другое и Германии даже немного досадно, если говорить по правде. Брагинский помогает ему собираться, так как на время отсутствия немца ему предстоит приводить его дом в порядок и ухаживать за собаками Людвига — Блэки, Берлитцем и Астером, для которых Россия давно стал «своим в доску». Эти премилые существа постоянно заваливают Ивана на ковер, а он играет с ними, совсем не замечая, как легкая улыбка трогает губы Германии, когда он слышит радостный смех и звонкий веселый лай. — Разумеется, — Брагинский чешет Берлитца за ухом. Овчарка высунула длинный язык и смотрела на своего хозяина, которого ей предстояло не видеть достаточно долго. Она чуть виляет приветливо хвостом и немного шевелит ушами. — Или тебе будет удобнее, чтобы я звонил? Италия хочет знать о твоем состоянии. Байльшмидт-младший несколько разочарованно понимает, что Иван явно собирался переписываться с ним лишь за тем, чтобы всю информацию сливать Феличиано. А тот и за ним поехать может — это точно. И все-таки немец ожидал, что и самому Брагинскому захочется держать с ним связь из-за крепких дружеских уз. Очевидно, у русского более важные дела. — Нет, лучше пиши, — улыбается устало Людвиг. «Я люблю чувствовать в руках бумагу, на которой те самые аккуратные строчки слов, чьи буквы усердно выведены тобой. Хотя я даже не знаю, старательно ли ты делаешь это или всего лишь привык так писать. Почему же настолько не хочется расставаться?» — Точно будешь? — Германия уже мысленно ругает себя за то, что слишком часто и много задает этот вопрос. — В прошлом году Беларусь писала мне каждый день, — усмехается Брагинский, поправляя на нем одежду. Немцу хочется, чтобы этот миг не кончался как можно дольше. Теплые ладони русского внимательно проверяют каждую пуговицу, разглаживают каждую складку на пальто. Он делает это так заботливо, что Людвиг на мгновение верит сам себе в то, что Россия действительно его любит и просто сам рвется навстречу прикосновениям. — Хочешь, чтобы я делал так же? — Не надо каждый день, — краснеет блондин. — Можно раз в неделю. — А можно я еще буду звонить? — Иван дружески взъерошивает его зализанные назад волосы, превращая их в растрепанные лохмы. От ласкового прикосновения его пальцев, по телу от головы до пальцев ног пробегают приятные мурашки. Людвиг вздрагивает и вцепляется пальцами в полы пиджака. — Звони, — выдыхает Германия. Немец ненадолго отрывается от работы. За распахнутым настежь окном царит душная летняя ночь, а запах благоухающих лимонных деревьев в его небольшом саду, что добавляется прямо к большому дому и прислуге, не дает уснуть окончательно. Глаза Людвига слипаются, но он не может дать себе отдохнуть до тех пор, пока не закончит с работой. Он, пытаясь сосредоточиться, глядит на толстую стопку бумаг перед ним и, широко зевнув и обреченно вздохнув, с огромным нежеланием вновь принимается за свой тяжкий и кропотливый труд. Запах лимона настолько сильный, что кажется каким-то ядовитым газом, от которого хочется бежать подальше. Байльшмидт-младший бормочет ругательство на своем родном, крепче сжимает ручку и делает очередную подпись, осилив огромный договор на четыре страницы мелкого шрифта. После обеда в час дня у него во рту ни крошки, а есть хочется очень. Германия слышит громкое урчание в животе и пытается успокоить взбесившийся организм. В камине, несмотря на летнюю пору, ярко горит огонь и оранжевые языки пламени создают причудливые тени на стенах. Глаза Людвига настолько устали, что ему чудится, будто все в комнате окрашено в желтый. Именно в желтый. Он не может глядеть на тени, как не может отбросить навязчивого чувства, что чего-то не хватает. Байльшмидт-младший вчитывается в первые строки следующего документа, однако важные воспоминания, свежие, как будто те события произошли только вчера, не дают ему покоя. Германия старается отогнать их, но выходит не очень. К ним примешивается и аромат лимона, родной и теперь уже нежный, от которого вдруг замирает и тут же бьется быстрее сердце, от которого внезапно хочется заплакать. И знакомый сладкий и сливочный вкус шербета на языке заставляет немца дышать чаще и облизываться от неожиданно нахлынувшей жажды. Он поднимает мутный взор в потолок… - Хочешь, чтобы я касался его так? Людвиг сидит в своем кабинете в кресле, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники. Иван устраивается между его ног и медленно расстегивает ширинку на брюках, как ребенок, который хочет растянуть миг таинственности перед тем, как открыть подарок. При этом его ловкие пальцы уже чуть проникают за резинку белья и легкими движениями ласкают член немца, который наполовину возбужден и наполовину растерян. — Ты не делал этого раньше… — шепчет он, откинувшись на спинку кресла и кусая губы. Желание быстро нарастает, а русский явно только разминается. — А теперь хочу, — Брагинский глядит на него своими хитрыми лиловыми глазками и кладет руки на его бедра и поглаживает их сквозь тонкую ткань. Людвиг было тянется к его волосам, чтобы заставить, наконец, приступить к делу, но Иван уворачивается и качает головой. — Какой ты нетерпеливый. — Накажу… — уже полустонет Германия, едва пальчики России возвращаются на прежнее место. — Хозяин — барин, — подмигивает тот и неторопливо стягивает с него брюки. Байльшмидт-младший ерзает на кожаной поверхности, стараясь сдержаться и не начать быть грубым, ведь это наверняка испугает неопытного русского. Иван покрывает влажными поцелуями внутренние стороны бедер, так же неспешно подбираясь к самому главному. Его детское лицо, обрамленное мягкими светлыми волосами и чуть легкая улыбка — как пытка для немца. Россия явно наслаждается происходящим. Садист… — Я всегда хотел ласк от тебя, — признается Людвиг, глядя сверху вниз на старательного русского, который мокрыми касаниями терзает его кожу, пошло причмокивая и не прекращая поглаживаний. Брюки давно спущены на пол и Германия впервые чувствует себя несколько беззащитным, оставаясь в одних боксерах. — Так получи, — смеется жизнерадостно Иван и одними зубами избавляет его от белья, вцепившись ими в ткань и грозя порвать. Но разве сейчас это важно? Он елозит носом и губами по пока еще прикрытой части, отчего Байльшмидт-младший едва не вскрикивает от острого ощущения и тихо ругается. Он дрожит всем телом от предвкушения и вновь чувствует, как сердце пронзает что-то сладкое, тягучее и до боли приятное. Очень хочется зарыться пальцами в эти льняные лохмы, хочется самому задать ритм, однако Людвиг решает полностью передать командование России. Он вдруг усмехается и пристально следит за Иваном, который, мурлыча что-то одобрительное, берет его напряженную плоть в руку и явно не представляет с чего начать. Вроде и смелый, но такой наивный, как дитя… — Поработай губками как следует, — Германия чуть подается вперед. — Mein treuer Hunde*, ja-a… Брагинский немного неуверенно делает как сказано. Очевидно, на этот раз инициативу придется снова проявить Людвигу. Он, откинув голову назад, тихо стонет от этих пока еще кажущихся невинными прикосновений. Иван снова делает это слишком медленно, уделяя пристальное внимание головке, облизывая её как леденец и не догадываясь, какое наслаждение доставляет Байльшмидту-младшему, который срывается на сдавленные хрипы, а его член погружается в жаркие глубины рта России. Он берет немного глубже, затем с пошлым хлюпом выпускает орган и ласково целует вздувшиеся венки. Он находит ладонь Людвига и переносит к себе на голову, давая понять, что теперь тот волен делать что-угодно. Немец нежно гладит его по волосам, шепча на своем языке фразы, от которых Брагинский бы покраснел сильнее чем сейчас, если бы понял. Германия видит вторую руку Ивана, которая ложится ему на живот, вырисовывая неизвестные символы. Но ощущение теплых пальцев на чувствительной коже окончательно добивает Байльшмидта-младшего. — O mein Gott… — громкие стоны рвутся с его губ и он, сжав светлые пряди, тянет их. Иван жадно ласкает его, целует головку, проводит по ней горячим влажным языком, делая это со столь аппетитным видом, что Людвиг рычит и заставляет его ускориться. — Германия… Брагинский облизывает губы и мурлыкает. — Ты такой вкусный… — Ich liebe dich, — шепчет немец, впадая в беспамятство от головокружительного оргазма, с протяжными стонами выгибаясь навстречу… «Могу ли я с уверенностью сказать, что те слова были искренними? Наверное, если уж я дожил до такого, что признался в любви бывшему, но врагу. Сейчас я здесь, у себя. А он вернулся домой, потому что… Да какая разница? Мое сердце… Оно еще бьется чаще, когда я думаю о нем. Должно ли это значит что-то хорошее? Или же я всего лишь пытаюсь убедить себя в том, что не виноват?» Людвиг вдыхает аромат лимонов, протягивает руку и касается легких тюлевых штор, такого же желтого оттенка, что и эти цитрусовые. Повесить их в этой комнате — идея именно русского. Германия, чувствуя как алеют щеки, отпускает ткань. Даже те вещи, которые принес сюда Брагинский вызывают особые чувства. Лимонный — не кричащий оттенок, как все привыкли думать. Он успокаивает Байльшмидта-младшего и дарит ему ощущение некоторого комфорта. Но без Ивана он кажется самому себе пустым. «Он уехал домой, потому что сейчас нужен там. А мне кажется, что я брошен, как надоевшая игрушка. Разве это справедливо? Конечно, что за глупый вопрос? Какой я наглец… Но мне плохо. Без него. Чудится, что я увядаю, постепенно умираю, рассыпаюсь на осколки. Я бы очень хотел, чтобы он был здесь, со мной. Но его нет.» - Я ни за что не одену это! — возмущается Людвиг, глядя на протянутый ему желтый галстук. — Я буду выглядеть в нем как идиот, Иван… — Неправда, — качает тот головой, но на губах снисходительная улыбка. — Никто даже не посмотрит. Поверь. Немец глядит на него и в очередной раз не может устоять перед взором аметистовых глаз, по-щенячьи умоляюще взирающих на него. — Ну хорошо, хорошо, — вздыхает Германия, беря галстук. — Можно хотя бы пиджак самому выбрать? — Не обсуждается, — Брагинский как суровая жена топает ножкой и приводит возлюбленного в порядок, смахивая с него невидимые пылинки и приглаживая выбившиеся из зализанной прически пряди. Он весь светится счастьем и Людвиг решает, что ради этой улыбки и румяных щек можно пойти хоть голым. - Вот, теперь хорошо. Отпускаю тебя. — Вот спасибо, — с облегчением вздыхает Байльшмидт-младший, смотрясь в зеркале. — Как тебе? Думаешь, Шеф одобрит? — Без сомнения, — степенно кивает русский. — Поспеши, а то опоздаешь. А к твоему возвращению будет великолепный лимонный пирог с безе. — Хозяюшка, — фыркает Людвиг, беря портфель. — Эй! — Россия едва не запускает в него калошей. - Иди, труженик. Вечный голодающий Поволжья, черт подери… Он уже собирается закрыть за ним дверь, когда немец вдруг оборачивается и резко целует его, прижав к себе… «Его нет рядом. Но я так хочу найти его, хочу обнять и шептать на ухо, как я скучал по нему. Я не особо сентиментален, но Иван… Он — единственный, кого я всегда ждал, жду и буду ждать. Как когда-то он меня. Я чувствую, что он мысленно со мной. Я боюсь ошибиться, не знаю будущего… Но пока он со мной, пока он готовит этот замечательный лимонный пирог — мне ничего не нужно. Я люблю его.» Немец смотрит в окно, за которым царит все та же душная ночь. Только работа почти закончена. А завтрашний день он посвятит составлению письма Ивану. Они договорились общаться друг с другом настоящими письмами. Людвиг улыбается со светлой печалью. У них еще столько лет впереди. Счастливых долгих лет.