Цвет

Стены в гостиной Ивана отделаны под кирпич, для создания стиля. Здесь же у него стоял и обеденный стол, и стол с компьютером, и старенький потертый диван, который притащили его родственники, когда он переехал в освободившуюся квартиру, что досталась ему по завещанию. Диван был громоздким и Людвиг постоянно спрашивал и просил раз за разом пересказать ту историю про отца Вани, когда тот вместе с Николаем, младшим братом Брагинского, тащил эту громадину аж на шестой этаж по лестнице, потому что лифт не работал. Стоит ли говорить, что во время перехода на очередную лестничную клетку, диван сильно отдавил ноги обоим неудавшимся грузчикам. Любой другой человек бы на месте Людвига не придал бы сему особого значения. Ну подумаешь, мебель упала по неосторожности. А Байльшмидта это веселило и порой, часами просиживая на работе, от одного воспоминания о случившемся у него появлялась странная глупая улыбка на лице. Но самой большой ошибкой Брагинского было то, что однажды он, ухмыляясь как полный дурак, притащил откуда-то сиреневый плед с котятами. Принес и расстелил прямо на несчастном диване. Как будто ему не хватало двух задниц и большого серого сибирского кота… Плед был, прямо скажем, для маленьких девочек, которые ещё обожали пупсиков и сериалы про волшебство. Но Ваня так умилялся от него и так любил кутаться в эту тряпку, что Людвигу оставалось лишь фыркать про себя. Самому ему было стыдно садиться на нечто подобное. Однако этот самый сиреневый плед с котятами, пожалуй, был последним светлым лучиком их некогда счастливой жизни.  Всё, как и у всех, начиналось тихо и совсем незаметно. Сначала любовь, клятвы доверять во всем, походы в кино, решение остаться дома у Байльшмидта. А потом… Потом яркость как-то померкла, сибирский кот стал раздражать, а Ивану наоборот перестали нравиться собаки. Никто не понимал, что произошло. Они, как и все пары, что не хотят в первый момент расставаться, собирали на кухне семейный совет и даже составляли этот дурацкий список желаний… Не помогало. Некоторые, наверное, хоть раз чувствовали, как могут надоесть и самые близкие люди. Их с Иваном водоворот несчастий закрутился в тот самый миг, когда на диване появилась сиреневая мерзость. Для Людвига это была как будто бы… ненависть. Ужасная ненависть казалось бы к самой обыкновенной вещи. Эти полосочки, эти отвратительные котята, эта яркость, которая нервировала и отторгала. Подобно чертам характера другого человека, которые не нравятся нам, потому что имеются и у нас тоже. Стоило бы списать всё это на обычную загруженность на работе, смертельную усталость и элементарное недовольство миром, которое возникает едва ли не ежедневно у каждого на Земле, если только он не сумасшедший оптимист. Но ведь Людвигу приходилось и хуже. Нет, всему виной был этот проклятый плед. Имелась ли на нём некая аномалия, или они с Иваном слишком накрутили себя в последнее время — не имело значения. Немец готов был поклясться в том, что если ему всё же позволят выкинуть эту мерзкую вещь, то всё встанет на свои места. Он не верил в мистику, однако был рад избавиться от тряпки. Сжечь, закопать, уничтожить, забыть о ней, не то чтобы отправиться мыть ею полы каждые два дня. Сиреневый цвет. Смешение красного и синего. Красный — цвет победы, цвет страсти и желания, цвет ярости и храбрости, неспокойствия. Синий — цвет мудрости и удачи, стабильности, верности, уверенности. В тот момент, когда они сталкиваются и смешиваются, образуется сиреневый. Сиреневый — будто охлажденный красный. В связи с этим, он «звучит» немного печально, погашено и болезненно. Это незрелость, тщеславие, зависимость, инфантильность, скрытность, недоверчивость, духовное страдание. Людвиг нередко сопоставлял себя с синим, а Ивана с красным. И постепенно, чем чаще он это проделывал, чем чаще обращал внимание на подобные, казалось, пустяковые мысли, тем сильнее он приближался к своей догадке. Ивану, как олицетворению красного, не нужен тот, кто будет всё время заставлять его затухать, как слабый огонек, которому не дали разгореться. А Людвигу не нужно, чтобы его сбивали с привычного течения жизни, чтобы тащили куда-то, звали за собой. Его самый страшный кошмар — сойти с его собственного ритма. Они больше не обнимались, не сидели ночами вместе на диване, не смотрели фильмы и не готовили друг другу на кухне. Людвиг сидел в этой тесной гостиной, где помещались все вещи. Он делал вид, что увлечен познавательной передачей, идущей по старому маленькому телевизору с легкими помехами, хрипящими динамиками и последними силами, чтобы хоть что-то показывать. Однако на самом деле он не мог оторвать глаз от Ивана, который бесцельно бродил по комнате как сурок. Изредка брал в руки какие-то книги и тут же клал на место, открывал дверцы кухонного шкафа, похоже, с детской наивностью полагая, что там как обычно есть приготовленный Людвигом штрудель. Однако там пусто. Немец уже месяц ничего не пек — у него болели руки и голова, едва он принимался за дело. А жалкая квартирка его, как он чувствовал, еще любимого человека уже не располагала к подобной заботе. Наконец, Ване надоело слоняться без дела. Он присел на краешек дивана. Несколько секунд пребывал в полной неподвижности. Затем лег. Затем подполз к Людвигу и положил голову ему на грудь. Что-то далекое в сердце Байльшмидта откликнулось на прикосновение этих мягких волос к своей коже, на приятную тяжесть. Откликнулось и тотчас же стихло, потому что Брагинский достал рукой плед и укрылся им, точно одного тепла Людвига ему было недостаточно, либо он не ощущал, не дорожил им и вовсе. — Ты знаешь, как он меня раздражает, — произнес сухо немец, стремясь высвободиться от объятий, которые еще несколько секунд назад были какими-то… успокаивающими, еще родными, которые хотелось продлить на максимально возможное время. И вдруг эта омерзительная сиреневая дрянь рушит всё. Сколько раз Байльшмидт просил Брагинского избавиться от этой тряпки, спрашивал что ему дороже. Иван, как с недавнего времени всегда и делал, игнорировал эти, возможно, мучительные для него самого вопросы. Людвигу от такой неискренности лишь больше хотелось покинуть эту квартиру. Но он держался. — Да ладно тебе, он милый, — улыбнулся русский, прижимаясь к телу немца и покрывая его ключицы мелкими поцелуями. Он всегда делал это, когда намекал на то, что простых ласк ему мало. Милый… Милый. Милый? Как он может быть милым?! Неужели Ивану непонятно, неужели он не видит, что все беды идут от этого проклятого одеяла с котятами?! Русские — народ в некоторой степени суеверный, но Байльшмидт уже думал немного наоборот. Само чувство неприязни, когда ткань касалась его, вскоре перешло в откровенное отвращение. Сиреневый. Для многих — цвет светлого будущего, ностальгии, бдительности, креативности, чувствительности, упорства, загадочности. Для Людвига — цвет разрыва, цвет коварный и беспощадный, прикинувшийся мирным и не причиняющим вреда. — Он не милый, — прорычал немец. — М-м? — Брагинский перешел к шее, а рука его уже блуждала где-то в районе низа живота мужчины. — Какая разница? Ты хочешь? Я, например, очень хочу… — Нет, Иван, — нахмурился Людвиг и отстранил его от себя. — Да в чём дело снова? Русский заглянул ему в глаза. Такая близость пьянила, к сладким губам так и хотелось прикоснуться, тем более что хороший секс всегда избавлял от дурных мыслей. Но Людвиг не желал терять голову в такой момент. Он настроился выяснить всё до конца. — Вань, — произнес он, — что для тебя значит это одеяло? Выброси его. Ты что, не видишь… — Людвиг, у тебя паранойя началась, — засмеялся тот. — Плед, всего лишь плед, видишь? Я же не… не сплю с ним. Я сплю с тобой. Ой, то есть… Ты понял. — Ты не понимаешь? С тех пор как он здесь, мы всё чаще… — Глупости. Мне доказать? И Иван снова было потянулся к его шее. Людвиг встряхнул его за плечи. — Ты можешь меня выслушать? — спросил он уже с раздражением. — Могу, — он улыбнулся, но на наивном детском лице мелькнуло недовольство.  Нет, не может. Нет в лиловых глазах понимания происходящего и Байльшмидт ощутил злость. Злость на плед, на Брагинского, на все. Когда-то он, может быть, и доверял Ивану, но теперь… — Людвиг, тебе нехорошо? — тот беспокойно заерзал, и коснулся теплой ладонью щеки немца. — Да, я в порядке. Он схватил Ивана и притянул к себе, уткнувшись носом в его шею. Самым страшным кошмаром было то, что он мог отстраниться или уйти. Сиреневый — цвет страха. Сиреневый называют цветом мечтаний, но для Людвига это обратная сторона медали. Неустойчивость. Ужас. Тоска. Иллюзия, стремление запутать. *** Разойтись через год после всего случившегося — пожалуй, рекорд для них обоих. К удивлению Людвига, о расставании попросил он сам — то ли из жалости к себе, то ли желая поступить «благородно», не удерживать еще любимого им человека. Хоть где-то в книге он и читал о том, что нужно уметь отпускать, но часто бьющееся сердце во время бессонных ночей, во время грез, о которых он стыдился даже вспоминать — все его мысли были только об Иване. О том, какими счастливыми были те дни, когда они жили вместе, когда не приходилось переживать… И пусть он был настоящим глупцом, что обвинил во всем эту чертову сиреневую тряпку, этот плед. Ведь виновата была вовсе не вещь. Зачем, когда кого-то любишь, говорить себе, что ты не подходишь ему? Зачем сравнивать себя с чем-то, строить глупые теории? Если любишь ты и любят тебя — значит, больше ничего для этого не нужно. Людвиг запутался. По сравнению с книгами, в которых ситуации были четко сформированы и понятны, в которых давались подробные до оскомины пояснения, реальная жизнь с тупиками, разрывами, виражами стала для немца более чем невыносимой. Да, он по-прежнему обожал работать, по-прежнему был успешен, однако всё это утратило смысл с тех пор, как спина Ивана скрылась за дверью его квартиры. Так из-за крошечной ошибки теряют всё. Так прежняя решительность при расставании исчезает. Обычно подобное происходит утром после обильных возлияний, когда хмель улетучивается, а те поступки, что казались нам обыденными и само собой разумеющимися в том состоянии, становятся предметом нашего глубочайшего стыда. Людвигу хотелось бы знать, что Брагинский чувствует то же самое. Еще невыносимее тот факт, что они остались друзьями. Самая ужасная пытка — хотеть вернуть назад те отношения, начаться вновь которым вряд ли было суждено. А Людвиг желал их вернуть. Вернуть, чтобы больше никогда не обмануться. Не стать жертвой собственных глупых ошибок. Шли дни, недели, месяцы… Он долгое время не соглашался зайти к Ване и хотя бы выпить чаю. Знакомая и чем-то родная обстановка тесной двухкомнатной квартиры могла вызвать в Людвиге совсем не те чувства. Не хватало только сорваться прямо там… До этой поры Байльшмидт не мог переступить порога дома бывшего возлюбленного. Точнее и нынешнего тоже. Он просто не знает об этом. Глаза Ивана такие же лучистые и приветливые. Вообще они всегда приветливые, и с одинаковой радостью смотрят что на соседей, что на продавцов в ближайшем магазине. Однако при взгляде на Людвига они сияли ярче, как настоящие звезды, иногда чуть меняли цвет и это по-настоящему завораживало. Когда он грустил, свет в его глазах мог легко померкнуть и чаще всего так и было. Так было, когда Людвиг попросил его закончить все отношения. Теперь же Байльшмидт видел его, улыбающегося, открывшего ему дверь и в голову прокралась предательски горькая мысль о том, что он счастлив уже с другим, и лишь делает вид будто рад ему так же, как и всем другим. — Проходи, я сделал кофе, — сказал он. — Сильно льет снаружи, да? И рассмеялся. От этого чистого, родного, приятного звука желудок Людвига сделал сальто, эхо смеха отозвалось где-то в сердце болезненно-сладостным звоном. Снаружи действительно дождь лил как из ведра. Мокрый зонт немца тотчас же отправился сушиться вместе с туфлями, которые он второпях тоже промочил, побегав по лужам. Чего не сделаешь ради того чтобы не опоздать. — Ты говорил что-то о контрактах… — напомнил ему Иван. Странно, раньше Людвиг не замечал, что разговоры о работе так его интересовали. — Я? Забыл… — пробормотал немец, проходя в гостиную. Здесь никогда ничего не менялось. Тот-де кавардак, те же стены как закос под «кирпич», та же постоянная пыль на полках и множество предметов, связанных с русской культурой. Матрешки, одну из которых, самую тяжелую, Людвиг как-то раз умудрился уронить себе на ногу. Балалайка стояла в углу и смотрелась довольно неуместно, выбивалась из окружения проводов и современных приборов. Странный инструмент, однако Байльшмидт никогда ничего не имел против. Тот же маленький тихий телевизор, где как раз показывали новости. Людвиг услышал что-то краем уха о случившейся авиакатастрофе, однако особенно интересоваться этим не стал. Пока Иван отправился за кофе, немец ходил по комнате. Те же книги, те же обложки и те же знакомые следы — пятна от чая, какие-то масляные пятна — как будто читавший переворачивал страницы пальцами, в которых до этого держал бутерброд; закладки в виде загнутых уголков страниц, каракули внизу и некоторые подписанные слова. Всё на месте. Такое родное и милое глазам. — Вот и кофе, — это Иван возвратился назад, держа две чашки. — Прошу… Э-э, Людвиг? — А куда… Тот указывал пальцем на диван. Тот самый старый диван, отдавивший ноги отцу и брату Брагинского. Единственной детали на нём не доставало. Сиреневого пледа с котятами. Сиреневый цвет — маленькая надежда на светлое будущее. Огонек, который легко станет огромным пожаром. Сиреневый цвет — смешение красного и синего в равных количествах, ни больше ни меньше. Баланс. — Порвался, — безмятежно ответил Ваня, беря свою чашку. — Я и выкинул. Он врал и даже не пытался этого скрыть. Смотрел своими аметистовыми глазами, а в них как будто читалось: «Я сделал это для тебя». Но Людвиг уже знал, что вещь была не виновата. — Не стоило, — усмехнулся он и, подойдя к столу, взял предложенный свареннный кофе. В воздухе витал его божественный аромат. Байльшмидт повернулся к окну, наблюдая за тем, что творилось снаружи, на улице. Дождь не прекращался, серое небо, казалось, угнетало… Вдруг он ощутил руку на своем плече. Знакомую, тяжелую, теплую. Он обернулся. Очень близко к нему стоял Иван. В какой-то момент они одновременно подняли чашки и отпили из них, не сводя друг с друга глаз. Брагинский засмеялся первым. И Людвиг знал, что очень и очень скоро исправит свои прошлые ошибки. Если Иван, конечно, ему позволит. А он позволит. Все-таки сиреневый имеет один особенно большой плюс — воплощает мечты.