Цвет

В таких случаях обычно всегда говорят: «Я брошу! Я попробую один раз и больше не прикоснусь! Что вы, я вовсе не зависим от этой дряни!». Как глупо так рассуждать… Людвиг Байльшмидт тоже так рассуждал до того момента, как понял, что оставить это позади не сможет. Он был талантливым и успешным работником юридической компании, подавал большие надежды, да и с шефом у него сложились неплохие отношения с самого его принятия на работу. Он продвигался по служебной лестнице не спеша, порой даже пытался отказаться от очередного повышения, но непременно из-за своей скромности, прилежности и серьезности всё сильнее нравился такому же практичному трудоголику-начальнику. И кажется, что приличная должность имеется, кажется, что всё лучше некуда, но произошло то, чего ни сам Людвиг, ни его друзья и коллеги не подозревали. Отправиться отмечать в ночной клуб день рождения заместителя — вот была его главная и непоправимая отныне ошибка. В этом рассаднике ублюдков, кокаина, алкоголя и прочих радостей жизни Байльшмидт встретил невзрачного на вид паренька, на пару лет младше него. После завязавшейся беседы уже через час они были лучшими друзьями. Тогда-то парень и предложил закинуться разок — на радостях. Людвиг же был давно слишком пьян, чтобы как-то отнекиваться. Белый порошок, вдох и невиданное ранее удовольствие. Всюду и везде перед глазами стены окрашивались в бежевый, и даже предметы становились бежевыми. Кайф бил по мозгам, какая-то отдаленная мысль о протесте тихо прозвучала в голове, однако разве это было важно? Вскоре замолчало и сердце, и разум, и совесть. Хотелось больше и больше, так, чтобы на утро даже не вспомнить, что произошло. Сначала кокаин, после марихуана, ведь кому есть дело до забившихся в углу парней, бледных, вспотевших, лихорадочно подносящих порошок к лицу? И плевать, что ты говорил раньше. Плевать, что отрицал свою причастность, клялся перед Богом в том, что никогда не пойдёшь на подобное — не воспользуешься ни одним шприцом, не выкуришь ни единого косячка… Потому что ты знаешь, что всё, что ты говоришь — жалкая ложь, в которую верит только её создатель. После того переломного момента жизнь Людвига покатилась под откос. Сначала были бесконечные вопросы вроде «зачем?», «как я решился?», «как мог я так унизиться?», потом… Потом холодное спокойствие перед бутылкой пива, виски, или чего-нибудь, что можно выпить. Нет мыслей о вреде подобных действий. Черт, нет вообще никаких мыслей! Исход легко предрешить. Людвигу было мало. Его больше не интересовала карьера, не интересовал окружающий его мир, а о семье он и думать перестал. Старший брат, Гилберт, ничего не знал об увлечениях младшего, и потому некому было осуществить контроль. Какая нахрен работа? Какие стремления, когда в кармане есть пакетик с любимыми бесцветными кристалликами? Байльшмидт мог бы получить от этой жизни больше, чем пустой кайф, но то было в далеком для него теперь прошлом. Наркотики полностью увлекли его за собой в бездну отчаяния, в самые жуткие и криминальные районы, где он всю свою зарплату отдавал на дозы. И глядя, как шуршат бумажки в руках диллера, Людвиг нисколько не жалел о потраченных средствах. Если честно, он вообще прекратил о чем-либо жалеть. Ведь в ответ он получал столько кокаина, что ему чудилось, будто этого количества хватит на все оставшиеся годы. Их он не считал. А потом увольнение, вежливые извинения и даже предложения о помощи. Робкая и ставшая какой-то измученной улыбка начальника, его холодные и вспотевшие ладони, которые напоследок сжали пальцы Людвига, задержались на миг, словно хотелось что-то добавить, а затем пропали, будто бы их и не было. Неизвестно, как в компании узнали о психологической зависимости к наркотикам к одного сотрудника, однако позора и скандалов им явно не было нужно, и Байльшмидт их даже поддержал. Вялой походкой прошел мимо коллег, тихо попрощался и взглянул на свой некогда рабочий стол, уже отданный новому сотруднику. Стол бежевый, красивый, солидный. И мужчине вдруг стало так жаль оставлять его здесь, что он не выдержал и снес со злости с нескольких столов компьютеры и прочую технику. Его готовились провожать с сожалением, а проводили криками и угрозами вызвать полицию. Возмещать ущерб Людвиг не собирался. Порой, когда он сидел в своей когда-то чистой и уютной квартире, к нему возвращалось сознание. Вот так, валяясь как последняя свинья среди грязного белья, бутылок, шприцов и странных упаковок, он приходил в себя и на него накатывало раскаяние. Слезы сами наворачивались на мутноватые голубые глаза, против воли хозяина стекали по щекам и Людвиг шумел, разносил свое жилье. Он кричал, бился в агонии, стучал кулаками, лежа на полу, будто надеясь, что соседи снизу услышат и хотя бы вызовут полицию. Полиция возьмет его силой и только тогда, возможно, этот кошмар прекратится. Он оглядывал следы проколов на венах, подходил к зеркалу и не верил — перед ним стоял уже не тот успешный молодой человек, симпатичный, с зализанными назад светлыми волосами и приятным, пусть и серьезным лицом; нет, это был непривычно худой живой труп с ввалившимися глазами, измученный, но не останавливающийся. Тело его еще оставалось таким же сильным и тренированным, однако Байльшмидт сомневался, что это будет длиться вечно. В спортзалах он не появлялся уже год. С того дня как впервые выкурил свой первый косячок. В редкие минуты озарения, когда на истерики не хватало сил, он лежал на замызганном чем-то липким полу, смотрел в потолок и ему вспоминалась работа. Вспоминалось место, где он по обыкновению сидел и занимался неотложными делами. Бежевый стол. Такой символичный теперь, когда у Людвига новая, худшая жизнь, чем была раньше. Бежевый — это цвет страха и угнетенности. Если у Байльшмидта и возникали подобные чувства, то их он тут же глушил алкоголем или наркотиками, единственной вещью, которая в некоторой степени волновала его. Бежевый — такая же классика, что и белый, черный и серый. С ними он связан и от них же стремится оторваться. Бежевый — цвет скуки. Когда нам действительно скучно, мы стремимся найти что-то такое, чего раньше не пробовали. Побольше героина и «травки», побольше кофеина и никотина — всего! — Я сумасшедший! — выкрикивал он в темноту, дрожащей рукой дотягивался до последней неопустошенной бутылки и пил, пил. Людвигу не нужна причина для того чтобы накуриться или нанюхаться. Да и зачем? Кому вообще нужны эти перспективы и прочая подобная ерунда? Он лежал и смеялся, смеялся безумным смехом, наблюдая за полной луной за пыльным окном. До Байльшмидта доносился странный шум с кухни, однако он не думал ничего проверять. Пальцы его нашаривали пакетик рядом и, с нетерпением облизнувшись, стараясь унять аритмию, рвущуюся из груди, он приступал к самому интересному. Сигареты? Прошлый век! Обычное пиво? Для слабаков! Сама жизнь Людвига как будто окрасилась в бежевый — она замедлилась, а может и вовсе остановилась или пошла в противоположном направлении. Бежевый не дает жизни и не дает событиям быстрого хода. Это заторможенность или нажатие кнопки «стоп». Мгла сочилась сквозь щели дверных проемов, как будто зло в очередной раз пробиралось в захламленную квартиру, с презрением смотрело на слабого человечишку, предавшегося страшным порокам, и, усмехаясь, садилось в кресло для того, чтобы и дальше наблюдать за Людвигом из тени. Байльшмидт не видел, как мимо него проносятся мгновения, дни, недели, месяцы, может даже и года… Он потерял счет времени. Бежевый не дает двигаться вперед. Этот цвет хочет навсегда оставить тебя в своих объятиях, он не позволяет делать ошибки и довольно мстителен, несмотря на внешнюю теплоту. Он жесток. Это — цвет-ловушка. Цвет-изменник. О, вряд ли кому удастся выбраться из-под его влияния невредимым. Людвиг погряз в наркотиках. Узнавший об этом Гилберт взбесился не на шутку, однако ничего не мог сделать. Когда денег на дозы уже не оставалось, Байльшмидт воровал из кошелька брата деньги, позабыв о том, что еще давно он бы не позволил себе опуститься до подобного. Говорят, что бежевый дает уют. Но он дает и страх, обреченность. Был ли обречен Людвиг? Черт его знает. Этот вялый поток жизни, высыхающий ручей, не был для него важен настолько, чтобы отказываться от кокаина. Нет, он не мог бросить наркотики. Избавиться от зависимости означало сотворить чудо. — Людвиг, я принес тебе поесть, ты… Снова?! Гилберт, стоявший на пороге, едва не выронил поднос. Комната, где он еще недавно против воли братца навел порядок и произвел тщательный обыск, вновь выглядела грязной и мерзкой, а посреди этого безобразия, на полу, раскинув руки и ноги, лежал Байльшмидт-младший. Глаза его были закрыты, только грудь неровно вздымалась, давая понять что он в сознании. Когда-то эта комната всегда блестела от чистоты, книги стояли на своих местах, не было бутылок в углу и выкуренных пачек сигарет с незатушенными «бычками». Теперь же здесь творился настоящий кавардак. Одна из штор была открыта, разбитая лампа валялась в стороне, скомканные простыни и вспоротые подушки, откуда повсюду разлетелся пух. Перевернутый стул, свесившиеся набок картины, пол возле стола усеян бумагами, заляпанными чем-то темным, а мусорная корзина переполнена шприцами и упаковками от различных веществ. Всё это Людвиг употреблял в непомерных количествах, не стесняясь никого и ничего. Бутылки, грязное тряпье и густое облако дыма. Курил, ну конечно же… — Вставай, идиот, — Гилберт опустился на колени перед лежащим братом и начал тормошить его. — Ты совсем рехнулся! Хочешь сдохнуть через год подобной жизни?! Людвиг! — Брат… — голубые глаза приоткрылись. — Какого черта… Выйди нахрен из моей комнаты… — Людвиг, хватит, — тот ударил его по белому измученному лицу. — Уходи, брат, уходи… — тот перевернулся на другой бок. — Я не хочу… Не понимаю… — Вставай, свинья, кому я говорю! — Как ты меня назвал? .. Пошатываясь, Байльшмидт поднялся на ноги, опираясь о стену. — Перестань употреблять наркотики или мне придется… — начал Гилберт воинственно. — Что? Перестать? Не-е-ет, ты просто не знаешь как это… Попробуй. — Это убивает тебя, брат! — И как же теперь быть? .. Вот что, вали. Пожалуйста. Уноси свою еду, давай. Я не голоден. Я не нуждаюсь в твоей заботе… Байльшмидт-старший размахнулся и его кулак впечатался в челюсть Людвига. Что-то хрустнуло. — Ты сходишь с ума, — прошипел он. — Если не желаешь отказываться от кокаина, вон из этого дома. Можешь не возвращаться. — Сам пожалеешь… Людвигу было наплевать на старшего брата. Под его взором, полным нескрываемого презрения и отвращения, он, не собрав и самых необходимых вещей, направился прочь. Спотыкаясь, не чувствуя под собой пола, он вышел на улицу. В нос ударил прохладный воздух, немного отрезвивший его. Кажется, приближалась гроза. В небе угрожающе зависли свинцовые тучи. Людвиг смотрел на них своими тусклыми глазами и отчего-то любовался. Они мрачны, однако и этот мрак имеет свое очарование. Он не тормозит, как бежевый цвет. Он наоборот — несет вперед. Бежевый цвет безрадостный, а черный давал Байльшмидту какую-то странную надежду. Как будто свет стал для него нестерпимым, ненавистным, а тьма сделалась ближе. По крайней мере, он сам уже во тьме. Проходящие мимо люди не смотрели в его сторону, пусть и выглядел он как последний бродяга. Большой город жил своей жизнью, в которой ему явно не досталось места. К черту! Людвиг обернулся. Из окон квартиры на него смотрел, прижавшись лицом к стеклу, Гилберт. Смотрел не зло, но с тем же омерзением и явно ждал, что младший брат повернет назад. Людвиг безумно улыбнулся ему и пошел прочь, повернувшись спиной. По щеке Гилберта медленно скатилась одинокая слеза и он отворотился от окна, желая навсегда забыть обо всем на свете. Взор его остановился на одном неиспользованном шприце на столе… *** Дождь лил как из ведра, раскаты грома пугали бродячих кошек и собак, но вовсе пугали самого Людвига. Его, в замызганной чем-то рубашке, брюках и туфлях, не отошедшего от кайфа, без денег в кармане. Он почти ковылял по дороге, проезжавшие мимо машины то и дело обливали его водой из лужи, а из салона доносился громкий заливистый хохот. Но Байльшмидту нравилось чувствовать воду, пусть и грязную, на своем теле. Она как будто освежала, да и затуманенный разум не был против такого «душа». Людвиг не представлял, куда он направляется и что ему делать, однако наркотики гнали вперед, а внезапно навалившиеся усталость и голод не давали покоя. Он уже хотел было повернуть назад, когда проезжавшая в тот момент машина вдруг остановилась рядом с ним. — Эй, что с тобой? — раздался вдруг чей-то голос. Голос звучал взволнованно, даже чуть испуганно, но в то же время слышались в нем едва уловимые нотки странной веселости. — Я в порядке, — ответил Байльшмидт и зашелся в приступе хриплого кашля. Ему не было никого дела до того, что его вдруг решили пожалеть. Людвигу и вовсе показалось, что сейчас последует очередная насмешка. Стекло медленно опустилось. Мужчину мельком оглядела пара необыкновенно ярких аметистовых глаз, пальцы неизвестного несколько раз нервно стукнули по рулю. А машина-то дорогая, по виду заметно что создана для того чтобы выпендриваться… Лицо у незнакомца было с мягкими чертами, симпатичное, даже детское. На губах играла сочувствующая улыбка. Волосы у него были светлыми, почти серебристыми и внешность в общем придавала таинственности. Одет он был в пальто, а на шее носил плотный шарф. — Неважный у тебя видок, — произнес парень, выдержав короткую паузу. — Только заметил, — передразнил его Людвиг, постепенно приходя в себя. Бежевый цвет — это грусть. Острая, причиняющая душевную боль как сотни осколков грусть. Байльшмидт не знал, это ли он ощущает в данный момент из-за того, что кто-то, наконец, поинтересовался, что с ним. — Откуда путь держишь? —, а у него странный акцент. Видимо, не местный. Фиалковые глаза взирали на него с участием, но виделась в них и чистая наивности и доброта. Впрочем, Людвигу могло и почудиться. — Брат выгнал, — буркнул Байльшмидт, нехотя признавшись. — А-а, дела семейные, — усмехнулся непонятный человек и вдруг протянул руку. — Иван. — Людвиг. Он уже и не помнил, когда в последний раз так представлялся и жал чью-то ладонь. Особенно такую мягкую и горячую как сейчас. — Погоди, ты под кайфом, что ли? — сощурился вдруг Иван. — Да… И почему это внезапно так потянуло на чистосердечные признания людям, которых встречаешь впервые? Людвиг ожидал, что его новый знакомый сейчас вырвет свою руку из его, отпрянет, нажмет что есть мочи на газ и исчезнет навсегда… Но этого так и не произошло. — Запрыгивай, — кивнул парень на сидение рядом с собой. — Зачем? — искренне удивился тот. — Поедем ко мне домой. — Что, так сразу? — Не бойся. Сам посуди, тебе ехать некуда, денег нет. Где ты собрался ночевать? Не на улице же, мой маленький обкуренный друг? С этими словами он улыбнулся и звонко рассмеялся. Людвиг вдруг почувствовал, как внутри что-то большое и горячее понесло его прямо к Ивану, в его машину. Ведь действительно, терять нечего. Но почему же он приглашает к себе домой наркомана, которого вообще не знает и с которым, разве что, поздоровался? — Так ты тоже..? — пробормотал он нерешительно, но открыл дверцу и оказался в сухом теплом салоне. — Нет, я завязал давно, — хмыкнул парень. И тогда-то Байльшмидт подумал, что, быть может, Ивану помогли точно так же, как он делает это сейчас для него, для Людвига. Быть может, его тоже подобрали в машину, отвезли домой и… И дальше он просто не представлял. Он любовался необычными волосами своего спасителя. Тот был довольно красивым и мужчине пришлось одернуть себя — слишком уж открыто он смотрел на него. Мог и заметить. — На чём сидел? — не удержался от вопроса Людвиг. В голове до сих пор мало что прояснилось, но нормальное зрение и слух постепенно возвращались, как и чувствительность. Байльшмидт поежился — рубашка и брюки были ужасно мокрыми, хоть сейчас выжимай. — Кокаин, — беспечно отозвался Иван. — А ты? Тот перечислил ему те вещи, что ему приходилось употреблять. Внезапно в Людвиге проснулось желание говорить и говорить, горячо рассказывать свою историю зависимости несмотря на то, что перед ним почти незнакомый человек. Он не останавливался, с эмоциями описывая ему роковую вечеринку и всю свою последующую жизнь. Всё это время Людвиг не спускал глаз со своих рук, с вен, и видя следы от уколов, ему захотелось заплакать как будто он — несмышленный ребенок, полезший в опасность лишь по незнанию. Он жаловался на брата, на свои проблемы, из него рвался нескончаемый поток слов, и плевать что Иван — первый встречный! Ведь он — бывший наркоман, он должен знать что это такое. Людвиг не представлял куда идти и что делать дальше. Именно поэтому он докатился до того, что сейчас едет в чужой машине, в неизвестном направлении, с таким же неизвестным, однако чем-то родным ему человеком. Иван поделился с ним своими прошлыми проблемами, абсолютно не стесняясь и даже радуясь тому, что может об этом говорить. Три года назад он успешно прошел курс реабилитации, устроился на работу и вернулся к полноценной жизни. Слушая его, Байльшмидт даже немного завидовал, потому что у него самого, увы, сила воли улетучилась вместе со всем остальным. Когда завели разговор о карьере, Людвигу вдруг стало стыдно признаться в том, что его выгнали. Его передернуло от отвращения, едва он осознал именно здесь и сейчас, говоря с Брагинским, насколько он был омерзительным. И дело не в очередном коротком озарении. Ведь если у кого-то получилось… Ведь Иван отказался, перестал чувствовать зависимость. Когда-то Людвиг и сам хотел лечиться, но страх перед жизнью без наркотиков брал свое. Это встречается очень часто. Когда хочешь освободиться от цепей, а без их тяжести не знаешь что такое «ходить». Но тут, видя разогнутую прямую спину, счастливое молодое лицо и уверенные веселые глаза, Байльшмидт не мог так просто отмахнуться от шанса начать всё сначала. Пусть это и не вернет здоровье, однако он хотя бы проживет на несколько лет дольше, чем такой срок, который сулит ему употребление кокаина и прочего.  — А у меня получится? — тихо спросил он скорее самого себя. — Что именно? — усмехнулся Иван, ведя машину вперед. — Вылечиться. — Все зависит от тебя. Почему-то эта фраза прозвучала для Людвига как настоящий вызов, который невозможно просто проигнорировать. Аметистовые глаза весело сверкнули в его сторону, а на потрескавшихся губах наркомана вдруг появилась слабая улыбка. Не та нетерпеливая, лихорадочная, жуткая как при виде новой дозы. А та, что была подобием прежней, редкой, и все-таки такой теплой и искренней. — Хочешь спасти меня? — спросил Байльшмидт, усмехнувшись. — Попытаюсь, возможно, — неопределенно ответил Брагинский. — Но как я уже сказал… Всё зависело только от него. От Людвига. *** Так началась их странная дружба, сначала слегка вялая, а затем с каждым днем укреплявшаяся всё больше. Гилберт не звонил Людвигу и тот порывался даже приехать домой, но Иван его остановил, заявив, что сейчас лучше не показываться вообще. И это было правильно. Соваться под горячую руку брата было не то что опасно. Стыдно. Зато теперь Байльшмидт не чувствовал себя брошенным или совсем уж одиноким. Всё это преследовало его вначале, когда отворачивались друзья и все, кого он знал. Когда никто не хотел помочь. С Иваном не страшно было отпустить всё боль, которая ютилась в маленькой измученной душе. С Иваном притуплялась ломка, одно лишь его появление могло успокоить, словно бы он был его личным психологом. В первые дни Людвиг ощущал ужас, растерянность и неуверенность, потому что впервые оказался в такой ситуации. И как не паниковать, не пытаться бежать, когда незнакомый человек приютил тебя, заядлого наркомана, у себя дома? И этот человек не боялся, что ты что-то украдешь у него. Иван и Людвиг были будто равны, хотя на самом деле последний считал себя куда ниже. А потом будто что-то поменялось. Все чаще встречались их взгляды и всё чаще хотелось вместе провести время. Когда у Людвига начиналась ломка, он просил своего теперь единственного друга запереть его в комнате и не выпускать, пока он не придет в себя. Это было тяжело, однако Брагинский всегда выполнял эту просьбу. Бежевый — цвет доверия. Несмотря на свою реальную жесткость, он имеет и хорошие стороны, среди которых имеется такая. Бежевый не дает доверию течь сквозь пальцы. Он скрепляет так сильно, насколько это возможно. Эта связь сохраняется навсегда. В один прекрасный момент Людвиг осознал, что Иван являлся для него не простым другом. Единственным, кому было хоть какое-то дело до его зависимости. Единственным, кто готов был терпеть его истерики и угрозы из-за двери во время приступа ярости. Они оба пока точно не знали, что делать дальше для того чтобы его спасти, но от осознания что рядом есть друг Байльшмидту заметно легчало. Он замечал за собой некоторый прогресс — он мог не думать о наркотиках почти целый день. Обычно о дозах он размышлял постоянно. И все это благодаря Ивану. Человеку, которого Людвиг боготворил. Да, он доверился ему почти спонтанно, не понимая что делать дальше. Да, тот, возможно, об этом и не подозревал. Но Людвиг любил его. Любил. — Как дела? — это был первый вопрос, который Брагинский задал, возвратившись с работы к другу. Выглядящий ли как обычно, промокший ли до нитки, весь ли в снегу — и всегда с милой улыбкой. А Людвиг уже давно не шарил по углам в поисках денег. Он мирно дремал в кресле перед телевизором. Гостиная в доме Брагинского была светлой и уютной даже вечером, когда опускались сумерки. Для Байльшмидта это было лучшее место. В воздухе всегда витал легкий запах яблок, а тепло, исходившее от большого камина, убаюкивало. Много книг на полках и мелких вещиц, привезенных, видимо, с родины парня. Людвиг решительно поднялся с кресла, в котором на самом деле не спал. Он прошел к Ивану, который, тем временем, снимал верхнюю одежду, напевая себе что-то под нос. Выдохнув, Байльшмидт подошел к нему, немного волнуясь. — Я в порядке, — ответил он русскому. — Ломка сильно мучает, но я терплю. Я знаю и помню, что если сорвусь, то больше не смогу. — Рад, что ты постепенно вылечиваешься. Нам предстоит много трудностей и я хочу, чтобы ты морально окреп, перед тем как начинать справляться с ними. Я думаю… Людвиг смотрел завороженно, как шевелились эти манящие его давно губы, как невинно и наивно взирали эти необыкновенные глаза, он слышал этот добродушный смех и даже позволял Ивану приглаживать свои волосы в знак заботы. Это давно стало чем-то вроде традиции. Что-то подтолкнуло его вперед и он, вдруг крепко обхватив Брагинского руками за шею, жадно поцеловал его, вжимая в стену. Фиалковые очи моргнули два раза изумленно и Людвиг с торжеством осознал, что чужой рот приоткрылся, впуская в себя его язык. Иван издал гортанный стон и не отпрянул, не отстранил от себя Байльшмидта. А Людвиг ликовал, сердце его колотилось как сумасшедшее и безумная вера в то, что он сможет и освободится от влияния наркотиков, захлестнула его. Чужие горячие ладони легли ему на плечи и он понял, что теперь не боялся ничего. Он был почти спасен… *** Тело Брагинского трясло, хотя погода была теплой. Глубоко запавшими, красными от слез глазами он следил за тем, как темный гроб медленно опускали в могилу. Сегодня ярко светило солнце. Сегодня — день похорон Людвига. Последние взмахи грязной лопаты, летящая земля, которой засыпали яму — готово. Теперь пора домой… Последние четыре года счастья — вот и всё, что осталось после смерти Людвига Байльшмидта. Эти четыре года они жили вместе, радовались мелочам и, наконец, решились на лечение. Тогда Иван точно был уверен, что спас любимого человека от страшной участи. Судьба распорядилась иначе. Рак — ужасная болезнь, лишившая Брагинского того, кому он был бесконечно верен. А теперь не нужна больница, не нужны лекарства и никому не нужна забота. Её всю Людвиг унес вместе с собой. Все усилия унесли наркотики. Бежевый — цвет доверия. Однако за это доверие дорогая плата. Бежевый останавливает время, однако для Ивана перестала существовать и такая простая вещь. Зачем он освобождался, если сейчас у него уже нет того, кто давал ему силу справляться с собственными мучениями?