Цвет

Когда Ваня был маленьким, он часто замечал странную вещь — играя с детьми на площадке, мальчик видел, как их родители то и дело брали машинку, лопатку или ведерко, и спрашивали малышей, какого цвета тот или иной предмет. Спрашивали всех, кроме самого Вани. В подобные моменты он часто оглядывался на мать, сидящую в стороне на скамье и читающую какую-то очень серьезную книгу. Ваня ожидал, что она тоже, как и все мамы с папами, покажет ему игрушку и задаст тот же вопрос. Но мама молча читала и изредка следила за тем, как сын веселится в песочнице со всеми. Мальчик не понимал и очень боялся интересоваться у неё, почему она единственная ничего не говорит, ведь это так странно — если все болтают с детьми о раскраске фигурок из шоколадных яиц, почему у Вани не может быть так же? Он думал и часто приходил к выводу, что он умнее других и родителям просто не нужно узнавать у него ничего о машинках или ведерках. А потом детство промчалось незаметно.  То, что у него врожденная ахроматопсия, Иван узнал будучи пятнадцатилетним подростком, заглянув в свою медицинскую карту. Все это время, с самого рождения, он не видел разницы и даже ни о чем не подозревал. Не подозревал, что люди могут видеть цвета. А Ваня не мог. Свою жизнь он видел в черных, белых и серых тонах, а родители и все, кто об этом хоть самую малость были осведомлены, ничего ему не сказали. Скандал перед семьей и тяжелое перемирие ни к чему не привели. Да даже если бы его не произошло, стал бы он видеть точно так же, как и все? Конечно, раньше Брагинского удивляло то, что глаза очень болезненно реагировали на солнечный свет, но будучи ребенком он понятия не имел о своей редкой болезни, которая встречается у одного человека из тридцати трех тысяч. А теперь… Теперь он как будто бы не мог привыкнуть к этой абсолютно нормальной мысли у молодежи: «Я не такой как другие!». И если, по крайней мере, большинству это казалось чем-то прекрасным или идеальным поводом чтобы понтоваться, то Ивану его необычность не нравилась и даже раздражала. Знакомясь с человеком, он не мог понять, какого цвета у него волосы или глаза, одежда или обувь. Осведомляться об этом было неприятно, ведь нет ничего хуже чем когда на тебя смотрят как на ненормального, а потом уж начинают расспрашивать. По странному стечению обстоятельств, почти все знакомства Брагинского заканчивались именно тогда, когда кто-то все-таки узнавал о его недуге. Спустя некоторое время человек исчезал из контактов, не отвечал на звонки или игнорировал при встрече. Ваня злился. И из-за чего этот цирк? Лишь из-за того, что он не может определить какой свет горит на светофоре или какие полосочки у обертки от конфеты под ногами! Вместо цветов и десятков их оттенков, он постоянно видел окружающий мир в черном, белом и сером. Конечно, другому человеку, привыкшему жить среди насыщенных красок, было бы тяжело адаптироваться к подобным условиям, а то и вообще невозможно. Однако Ваня и так достаточно долгий срок не догадывался о том, что у всех по-иному, а потому ему оставалось лишь прийти в себя и перестать чувствовать постоянный дискомфорт и ощущение того, что буквально все уже знают о ахроматопсии. О том, что все видят около ста цветов, а он — лишь три. Эта проклятая особенность не была нужна Брагинскому и задаром. Казалось, что желание быть частью глупого стада присутствовало в нем чуть ли не с рождения. С другой стороны, такая позиция тоже неправильна. Ведь каждый должен хоть чем-то отличаться. Чем угодно. Когда болезнь есть уже давно, её последствия не кажутся особенно ужасными. Перед глазами как будто реальная старая фотография, одна из тех, что затерялись в потертых древних альбомах или висят по сей день в пыльных рамках музеев. Конечно, очень больно глядеть на свет и вообще выходить ясным днем на улицу, но Иван еще с детства обязан был носить специальные солнцезащитные очки и потому это неудобство не было для него проблемой. По крайней мере, он не передвигался с тростью, не выискивал долго правильный путь. У него было хорошее зрение, но окраску глаза воспринимать не были в состоянии. Взор отчаянно искал хоть каплю цвета, а повсюду — только серость, неприступная, светлая и холодная… Серый соединяет в себе противоположные качества черного и белого. Он чувствует себя ненужным и чужим и никогда не станет первым, ведь у него нет к этому внутреннего стремления. Единственная цель — стабильность и гармония, на которые побудили истощенность и усталость. Серый цвет считается одиноким, потому живет на границе черного и белого. Интересно, не правда ли? Серый цвет не верит что эмоции могут что-то решить, не верит в искренность эмоциональных переживаний; считает, что эмоции можно проявлять только в определенных обстоятельствах, но только не сейчас. Отсюда и эмоциональная сдержанность и, следовательно, истощение. Серый цвет всегда стабилизирует процессы вокруг, но всегда выглядит раздвоенным, всегда чувствует себя плохо — для него никогда нет будущего, он стар, болен, никому не нужен, ему всегда чего-то не хватает. В своем положительном значении серый цвет уверен что лучшее — впереди, но ничего для этого не делает. Много раз Иван тешил себя безумной надеждой на то, что появится лекарство или хотя бы какой-нибудь метод, которые позволят ему видеть не в черно-белых тонах. Сколько всего он хотел осуществить, сколько сделать дел. Вбежать в квартиры к тем немногим друзьям что у него были, понять, что кто-то из них рыжий, кто-то блондин, а кто-то брюнет. Заглянуть в свой шкаф с одеждой и понять, что отныне не придется спрашивать, как ты смотришься в тех или иных вещах. Выйти на улицу и увидеть, что трава зеленая или желтая, небо голубое или розовое, а солнце больше не будет мучить и станет приятно греть лицо. Если бы он мог сделать всё это, Брагинский был бы самым счастливым человеком на свете. Черный и белый не дают увидеть мир во всей его красе. Из-за них чудится, что люди вовсе не улыбаются, хотя уголки губ их приподняты и глаза сверкают. Чудится, что всё это как будто ненастоящее, искусственное, не то, что можно ощутить. А самое ужасное то, что и многочисленный народ — прохожие, продавцы в магазинах, даже близкие, — какие-то не те, что были раньше. Собственно, смотреть на них по-иному было невозможно. Пройдешь мимо них, а они взирают тебе вслед, перешептываются, и думаешь, что они совсем не подходят для этого тусклого серого мира, раз уж с ними не попадают и сами краски. Удивительно, что всем им еще есть до него какое-то дело, хотя сам Иван давно устал искать точки соприкосновения. Наверное, побыв такое количество времени чудиком, застрявшим в прошлом, лишившись возможности развлекаться вместе со всеми, Иван начал искать все это в себе. Его серый мир, как из старого кино, стал его любимой игрушкой. — И что? Каково жить почти в другой реальности? — спрашивали его. Никак. Впрочем, зачем рассказывать ненастоящим людям? Теперь, каждый день выходя на улицу в тех же солнцезащитных очках, присаживаясь на скамью возле дома и наблюдая за играющими детишками на площадке, Брагинский всё меньше задумывался о том, что могло бы произойти, родись он без этой болезни. И, быть может, среди веселящихся теперь малышей тоже есть один, такой, который вместо красного или синего видит черное или белое. Или серое, если уж на то пошло. *** В тот день было пасмурно, хоть Брагинский этого и не видел. Просто в окно врывался прохладный утренний воздух, принесший с собой запах дождя и крепкого кофе, кажется, от соседей. Иван всегда этому изумлялся — этот резкий поток, то теплый то ледяной, каждый раз приносил ему какие-то странные запахи. То свежих булочек, то духов, от которых болела голова, то кофе, как сейчас. Обычно это означало, что пора окончательно просыпаться. Холод щипал кожу, и это заставляло одеваться быстрее, чем обычно. Ваня любил холод с самого утра — он наводил на хорошие мысли. Например, хорошо бы заглянуть в окно, еще лелея маленькую надежду. Разумеется, там оставался всё тот же осенний пейзаж. Листопад, который, кажется, шел без остановки, хулиганисто швыряясь в людей золотыми и багряными подарками с веток; небо серое, немного скучное, роняющее капли дождя, что барабанят по мутноватому стеклу. Отсюда было плохо видно, однако Брагинскому казалось, что все они похожи на крошечные хрупкие бриллиантики, разбивающиеся на совсем незаметные осколки, ударяясь об асфальт. Эти осколки и превращались в лужи. Дождь скорее моросил, не желал пройти побыстрее, а как будто испытывал нервы людей на прочность. Через несколько минут он наверняка бы прекратился, однако Иван точно знал, что это ненадолго и через десять-пятнадцать минут капли, подобно сверкающим, но очень маленьким драгоценным камням, снова словно затанцуют в воздухе и на земле. И если дождь был для Брагинского самым обыкновенным, то наблюдать за листопадом и снова гадать, какого цвета листья, было мучительно. Если бы он мог узреть, какой красотой напоследок, перед суровой зимой, пестрела природа, будто стараясь себя подбодрить. Увы, проклятая болезнь как бы напомнила о себе, заглушила слишком громкие по её мнению мечты. Иван отвернулся от окна. Пора завтракать. Закинув в себя несколько бутербродов, он по обыкновению своему, если не было иных дел, отправлялся на улицу, в ближайший парк, куда угодно, лишь бы подальше от душной квартиры, где не было разгула фантазии, где в темных комнатах скапливалось год за годом угнетение. Ивану никогда не нравилось сидеть взаперти, даже когда это необходимо. Он рвался на свободу, то ли желая сбежать скорее от проблем, то ли стремясь прочь от почти ненавистного ему серого мира. Серый цвет ни цветной, ни светлый, ни темный. Он абсолютно не раздражает. Серый цвет — это нейтральность как субъекта, так и объекта, как внутри, так и снаружи, это ни напряжение, ни расслабленность. Серый не является территорией, которую можно оживить, а просто границей; граница как ничейная территория, граница как контур, как разделительная черта, как абстрактное деление, чтобы отделить друг от друга противоположности. В парке хоть и много гуляющих, несмотря на неважную погоду, и есть вероятность, что кто-то тобой заинтересуется, захочет подойти, но здесь свежий воздух и идеальное место для того, чтобы читать. Не сказать, что в солнцезащитных очках это удобно делать, однако выбирать Брагинскому не из чего. Перед тем, как вынуть книгу из сумки, он огляделся. И здесь деревья роняли свои некогда роскошные уборы, оставляя их земле. После этого они становились голыми и совсем уж некрасивыми — со скрюченными ветками, застывшими в безмолвии, как будто их за что-то наказали. Но на этих деревьях листья еще оставались, трава не успела стать бурой, однако и изумрудно-зеленой её трудно было назвать. Цветы, заботливой и опытной рукой посаженные на клумбах, доживали последнюю неделю. Природа умирала в очередной раз. Но каждый раз, Ивану, не видевшему никаких оттенков, не знавшему красок этого мира, казалось, что что-то менялось с каждым разом. С каждой приходящей зимой что-то происходило. Уж он-то чувствовал, он не лгал. Потому что не умел. Картина увядающей осени не впечатлила Брагинского. Да и как могла впечатлить, когда пропали все оттенки? Он вслушивался в пение птиц, в разговоры других людей, проходивших совсем рядом с ним, слышал как они восторженно что-то описывают. И Ване захотелось заплакать, как маленькому ребенку. Вот шла женщина с многочисленными пакетами в руках, шла вместе со своей подругой явно из магазина одежды. Она что-то увлеченно рассказывала про какое-то красное пальто… А каков он, красный? Каков синий? Каков желтый? Ведь всего этого Ивану теперь не понять! Зачем, зачем они говорят так громко, как назло? Зачем так восторгаются? Боже, пусть они пройдут поскорее и замолчат! Брагинский сжался, уронив книгу на колени и, обхватив себя, крепко зажмурился. — Молодой человек, — окликнул его вдруг кто-то. — Вы разве не знаете, что так читать вредно? Брагинский медленно поднял голову, желая огрызнуться или вежливо извиниться (хотя за что?) перед очередным прохожим, одновременно лихорадочно выбирая какой вариант будет более уместным. И замер, покраснев как нахулиганивший школьник. Перед ним стоял мужчина немногим старше его, однако тем не менее выглядевший угрожающе. Зализанные назад волосы, похоже, только добавляли суровости в сочетании с крепким спортивным телосложением, высоким ростом и слишком уж строгими серьезными глазами. На нем были камуфляжные штаны и черная майка. Шея блестела от пота, так же как и лоб, незнакомец шумно выдыхал воздух, глядя на Брагинского. Должно быть, совершал утреннюю пробежку, судя по виду. Иван решил, что это — какой-нибудь очередной высокомерный спортсмен, и тут же воспринял замечание в штыки. — Вам-то что? — буркнул он, поджимая губы. — Как хочу, так и читаю. Нет мне дела до вашего мнения. Оставьте меня в покое. — Я врач, окулист — неожиданно ответил тот. — И моя почти что ежедневная обязанность прописывать лекарства и очки таким хамам как вы, которые не следят за своим здоровьем. — У меня и так очки, если вы не заметили. Что ж так невнимательно? И вы еще работаете? — Вы сидите в солнцезащитных очках. Незнакомец упорно не желал отставать. Лицо у него было, в общем-то, очень симпатичным, однако слишком уж напряженным и серьезным. Тогда Иван решился на отчаянный поступок, которого раньше никогда не делал. — У меня ахроматопсия, — раздраженно признался он. — И если вы действительно окулист и знаете об этой болезни, вы должны были заметить что стекла моих очков красного цвета. И вы бы не стали кичиться своим образованием передо мной. С этими словами он дерзко взглянул на мужчину. Тот стоял, немного растерянно смотря на него. Иван вздохнул, решив что этот человек, как и все другие, равнодушно пожмет плечами и поспешит по своим делам. Ведь даже если он и врач, это не мешает ему так и поступить. Брагинский видел много докторов, которые лишь разводили руками или просто равнодушно относились к его проблеме. Видимо, невнимательно читали клятву Гиппократа или что-то вроде того. Уже не обращая внимания на незнакомца, Иван устремил полный надежды взор на листья, напряг глаза снова пытаясь увидеть какого они цвета. Бесполезно. Как все-таки неприятно ощущать себя в какой-то степени беспомощным. Нельзя свободно шагнуть вперёд, когда загорается зеленый свет, вместо того чтобы следить за другими пешеходами, как будто ты совсем слепой. Нельзя наслаждаться открывающимися просторами, когда выезжаешь на природу. Только кивать в ответ на чужие восторги. Серый цвет находится на границе двух антогоничных цветов. Он символизирует собой одиночество, депрессию, отшельничество, печаль, болезнь, меланхолию, отрешенность, усталость, страх, испуг. Но у него есть и положительные стороны. Это реализм, здравомыслие, информированность, смирение, гармония и стабильность. — Извините, — пробормотал спустя несколько мгновений врач. — Я не хотел вас… обидеть или ещё что… — Ладно уж, — проворчал тот и, не выдержав, улыбнулся — уж больно смешно и мило выглядел расстроенный и ничего не понимающий врач, до этого бывший таким хмурым и суровым. Брагинский протянул ладонь. — Иван. — Людвиг, — мужчина крепко пожал его руку. — Я… Вы… Может быть, вам помочь? — А что вы в России-то делаете? — задал Иван вопрос, слабо улыбаясь, но стараясь быть дружелюбнее. Нельзя спугнуть. А то ещё от такого любопытства сбежит. — Я? — тот замялся. — По делам. — Что-то непохоже. Для человека, который так уверенно бегает по незнакомому городу. Нужно быть честными друг с другом, правда? — Хорошо… Да и важно ли вам это знать? Впрочем, если уж вы сказали о своей болезни, я тоже скажу. Я давно живу в России, а из Германии уехал потому что… дела семейные. И Людвиг улыбнулся. Такой робкой, словно бы извиняющейся улыбкой, затем завел руки за спину. А потом вдруг резко нахмурился и вновь поджал губы. Нервничал. Наверное подумал, что зря ляпнул. — Если вы ожидаете, что я начну расспрашивать, не бойтесь, — успокоил его Иван. — Поверьте, я знаю что это такое — я сам такой… — Нет-нет, — замотал тот головой. — Просто… Я каждый день здесь бегаю и… Он усмехнулся, однако скорее всего опять пытаясь унять нервозность. — Вы всё время сидите здесь, — продолжил Людвиг, серьезно и с затаенным упреком глядя на Брагинского. — И поскольку я не знал о том, что у вас ахроматопсия, я… Признаться, ругал вас за ваше неудобное и вредное чтение. Не подходил, но ругал. Вы же знаете, мы, врачи, всё время стремимся поправить здоровье даже тех людей, с которыми незнакомы. По крайней мере, у меня такая привычка. — А сегодня вы решились? — со смехом спросил Брагинский. — Что-то подтолкнуло, — смутился немец. Они вновь встретились глазами. Впрочем, глаз Ивана не было видно из-за темных стекол очков, а вот взгляд Людвига нельзя было не заметить. То растерянный, то раздосадованный, то веселый, то теплый, то тщетно пытающийся казаться серьезным. Последние теплые лучи осеннего солнца приятно грели щеки Ивана. А его новому знакомому светило прямо в затылок. Должно быть, не слишком приятно. Брагинский засмеялся. — Что с вами? — удивился его собеседник. — Да ничего, — ответил тот и снова хихикнул. — Вы мороженое любите? — Признаться, не очень… — А я люблю. Мама мне рассказывала, что раньше у нас было самое вкусное мороженое. И самое натуральное. А сейчас его почти нет. Но я всё равно ем. Вы любите фруктовый лёд? А я из-за своей болезни не знаю какой вкус выбрать. Они же все по цвету. Один раз взял себе с лимоном, а я не люблю лимоны, просто не переношу! Потом шёл и жалел — надо было яблочный выбрать или виноградный… Иван говорил и говорил, не без удовольствия замечая, как Людвиг смотрел на него то с удивлением, то с непониманием, то снисходительно как на ребенка. А то и всё вместе. — Как-то раз вдруг возомнил, что если буду рисовать, то стану различать оттенки, — продолжал Брагинский. — Так я просто не представлял каким цветом начать. И знаете что вышло? Мне сказали, что мои деревья получились голубыми, трава оранжевой, а дом так вообще серым! Ну, а что, я считаю это некой абстракцией. Мне тогда было тринадцать, что ли… Я до сих пор храню этот шедевр и даже играю с цветными кубиками. У меня их племянник часто оставляет, а я никак не уберу. Один раз чуть не покалечился из-за них! .. Слова слетали с его губ со скоростью пулемета — только успевай записывать. Хотя чтобы всё это записать, потребуется как минимум три секретарши, как у Гитлера. И то они, похоже, не справлялись со своей задачей. — А как вы видите со своей болезнью? — полюбопытствовал Людвиг. — Я? — Иван пожал плечами. — В отличие от большинства людей, не имеющих с рождения цветовое восприятие, я всегда переживал из-за того, что такого восприятия лишен. Окружающий меня мир прекрасен и без него, но мне всё-таки было жаль. Люди иногда говорят, что мир должен казаться мне черно-белым или состоящим из серых теней. И в общем-то это так. Понятие «серый» для меня не имеет своего истинного значения, так же, как и понятие «синий» или «розовый», потому что я составил собственное суждение о цветах, в том числе о синем и розовом, а вот понятия о сером составить не сумел. Наконец, Иван всё же решил пожалеть своего нового знакомого, захлопнул книгу, в которой не прочёл ни строчки, и поднялся со скамейки. Людвиг был немного выше него, шире в плечах и, надо сказать, более мускулистый. И как ему не холодно бегать в одной майке? Видимо, приспособился уже. Они вежливо попрощались, снова пожали друг другу руки и Брагинский уже повернул в сторону дома, как вдруг немец окликнул его. — Иван! — вот здесь его некогда почти незаметный акцент дал о себе знать. Русский обернулся. Пусть он и не видел, какого цвета волосы Людвига и его глаза, но он уже ему нравился. Какая, черт подери, разница, как ты видишь? Важно было то, что Байльшмидт был… красивым? Сильный, спортивный, снова нацепивший свою маску серьезности… Однако Иван теперь отлично знал, как можно её снять. Бесцветные глаза посмотрели на него с некой теплотой. — Что? — спросил Брагинский, склонив голову набок. — Я хотел сказать… — немец замялся. — Может быть, обменяемся контактами? Было бы приятно поговорить с тобой ещё. Если, конечно, тебе самому удобно. — А зачем? — усмехнулся Иван. — Я здесь каждое утро. Ты приходи, Людвиг. И прекращай «выкать». Всё-таки я тебе тайну рассказал. Значение серого цвета заключается в обыденности, нейтральности. Он не способен вызвать каких-либо эмоций. Но порой случается так, что этот купол, которым ты отгородился от остального мира, падает, разрушенный обыкновенной беседой. И всё, о чём ты раньше думал, всё, чего ты так упорно желал, приходит к тебе. — А… Хорошо, — улыбнулся Байльшмидт чуть смущенно. — Тогда до встречи. Он повернулся и бодро зашагал в другую сторону, но на этот раз его окликнул Иван. — Людвиг! Мужчина повернулся к нему. На Брагинского вновь глядели эти строгие бесцветные глаза, но где-то глубоко внутри виднелся огонёк теплоты. — Да? — спросил Людвиг, взирая на него уже мягко. — Какие у тебя глаза? Байльшмидт замешкался. Потом усмехнулся и ответил снисходительно: — Голубые. А что? — Жаль, не могу их увидеть… — Иван? Русский протянул руку и медленно снял солнцезащитные очки с темно-красными стёклами. Сверкнули необыкновенные фиалковые очи, посмотрели так с детским любопытством, потом с хитростью. Байльшмидт зачарованно взирал на него, не в силах сделать и шага. Иван широко улыбнулся и ласково глянул на немца. — И да, Людвиг… — он неожиданно чуть покраснел, услышав свое имя. Брагинский задорно подмигнул ему, как бы на что-то намекая. — Только попробуй завтра не прийти. Окинув мужчину почти нежным взором, он бодро зашагал прочь. И с усмешкой уловил позади себя едва слышное недовольное, однако теплое: — Только попробуй сесть читать неправильно. Неделя начиналась хорошо.