Цвет

Поступая в педагогический университет, Людвиг ожидал по его окончанию и поступлению на работу чего угодно. Родные, друзья, даже знакомые настойчиво отговаривали его идти на учителя, предлагая отправиться получать медицинское образование или другое, но никак не тот выбор, который он сделал. На худой конец, молили работать хотя бы со студентами, с теми кто постарше, так как все наивно полагали, что те-то точно не будут доставлять проблем. Людвиг был иного мнения. Почти с самого детства он мечтал обучать таких же детей, с которыми интереснее чем с двухметровыми мужиками, имеющими бас не хуже чем у самого Байльшмидта, или со студентками, которые тотчас же обратят на него свое пристальное внимание. Начнется настоящий сезон охоты — короткие юбки, обилие макияжа, перешептывания и хихиканья, якобы застенчивое хлопанье ресниц. Не хотелось начинать роман в стенах учебного заведения, где нужно только получать знания и готовиться к по-настоящему взрослой жизни. Хотелось преподавать. Поэтому немец, наплевав на любые просьбы родственников, с твердым намерением вбить в рассеянные головы учеников вычисление столбиком, начал обивать пороги известных школ в поисках подходящего места. Поначалу, как и в большинстве случаев, возвращался он только с вежливым отказом, но затем все-таки удалось устроиться в одно из приличных заведений, которое устраивало его абсолютно во всем. Людвиг оказался трудолюбивым и талантливым педагогом. Класс, который ему временно отдали под руководство на два месяца, слезами, ультиматумами и общими громкими просьбами добился того, чтобы новоявленного молодого учителя оставили там, где он был. Ни директор, ни любой из его коллег не решились возражать, тем более что успеваемость детей существенно повысилась, а соответственно многих из них можно будет взять в десятый и одиннадцатый классы. Никто не смотрел на то, что у него было наполовину иностранное происхождение. Даже насмешек не встречалось. Людвиг работал не покладая рук, беря кого-нибудь на дополнительные занятия, подтягивая и щедро вознаграждая за проявленные на уроках способности. Коллеги и начальство не могли на него нахвалиться. Да и зарплата, пусть не слишком большая, с лихвой покрывала четко расписанные и достаточно маленькие расходы Байльшмидта. Коричневый цвет как бы красный, энергия и активность которого заглушил желтый. Всё это присутствует в нем, но находится не на поверхности, дожидается своего часа глубоко внутри, а порой куда-то бесследно исчезает. Коричневый заглушает порывы, он постоянно спокоен и почти ничто не выведет его из этого состояния. Он отрицает всяческую импульсивность, он нужен тогда, когда необходимо освободиться именно от физического напряжения, когда нужно отгородиться от всего остального, что-то осмыслить или если бесконечная энергия угнетает, раздражает. Коричневый не способен в одиночку прийти в состояние активности. Как и некоторым другим цветам, ему нужно что-то, что могло бы сбалансировать его, чему он мог бы отдать свое и получить чужое. И казалось бы, что всё идет отлично, что нечему волноваться и что даже многочисленные заверения о том, что «маленькие монстры» заставят биться головой о стену оказались ошибочными. Вот только одновременно с ним в школе появился и новый историк, гораздо моложе старого, седеющего Евгения Ивановича Шорохова, который уволился, собираясь переезжать в другой город. Да что там, он совсем отличался от этого ранимого преподавателя, обожавшего на уроках увлекаться рассказывать о случаях из своей жизни, что вряд ли было интересно хоть кому-то из детей. Но и с появлением этого парня, на пару лет младше Людвига, совсем несерьезного, только что получившего диплом, ситуация с предметом не улучшилась ни на йоту. Байльшмидт очень удивлялся тому, что ни коллеги ни директор этого не замечали. Как будто всё шло по плану. Между тем сам немец не раз наблюдал, как этот ветреный наглец, совсем не подходящий для своей благородной профессии, со спокойной душой отпускал учеников с уроков, не задавал им домашнего задания и вообще общался с ними слишком фамильярно. Как так можно, когда он здесь, чтобы давать детям знания, готовить их к предстоящим трудностям жизни? И дети тоже хороши, кричат, зовут его по имени в коридорах на переменах, как будто он им лучший друг, ведут себя с ним панибратски, даже зовут обедать за один стол… Историка звали Иван Брагинский. Еще совсем «зеленый» в преподавании, не читавший, казалось, о нем вообще, в отличии от Людвига, не пользующийся ни одним из рекомендованных методов обучения, он привлекал школьников открытостью, любовью к шуткам и сам всячески устраивал разные розыгрыши. Он был словно сам ребенком, не признавал строгих костюмов, а являлся на работу черт знает в чём, топча ботинками случайно разлетевшиеся в учительской документы Людвига. Он поощрял различные выходки, он являлся настоящим стихийным бедствием для немца. При его появлении у Людвига всё валилось из рук, а замечая растущую популярность историка, Байльшмидт вдруг с разочарованием и шоком понял, что в нем проснулась после долгой спячки зависть. Его эго, как-то чрезмерно раздувшееся в последнее время, не позволяло такого стерпеть. Как он, уже достаточно способный, может уступить этому студенту, которого так любят и не замечают его дерзких нарушений? И все-таки сложно было понять, ведь издалека наблюдая за Брагинским, Людвиг сам часто гадать — может быть, ему так не нравится беспечность и веселость Ивана, потому что он не может быть таким же? А может эти качества заставляют его даже симпатизировать этому русскому. Встречаться порой взглядом с этими темными довольными глазами, стараться незаметно наблюдать как длинные сильные пальцы крутят карандаш, как широкая ладонь небрежно треплет светлые волосы. На этих тонких, вечно потрескавшихся губам всегда расползалась хитрая задорная улыбка, на детских щеках всегда алый румянец, однако, похоже, вовсе не от смущения. Да и чего ему стесняться? И эти странные лукаво-ласковые взгляды, обращенные в сторону строгого математика… Особенно когда они оставались вместе одни, в учительской. Они почти не говорили, но Людвиг нервничал, попутно поправлял очки и изредка разрешал себе робко глянуть в сторону историка. Тот или не видел, или только делал вид. Взор Байльшмидта скользил от абсолютного беспорядка на голове, по мягким чертам лица, по чуть вздернутому носу с горбинкой, по мятой рубашке, по темно-синим джинсам и тяжелым ботинкам, смахивающим на армейские. Иван редко действительно занимался своей работой. Большую часть времени он бесцельно слонялся или принимался, как дитя, крутиться на своем кресле со счастливым видом. Весь веселый, излучающий энергию и позитив. Коричневый глушит все остальное. Он остается один, но в отличии от серого не испытывает какого-либо дискомфорта. Коричневому не нравятся перемены, он любит, когда всё остается на своих местах. Всякое веселье он старается избегать, а шум ему не по нраву. Коричневый не стремится выделиться — он как бы закован в особые рамки, не ищет свободы, и его работа вместе с серым цветом заключается в том, чтобы будучи уже приглушенными не давать другим цветам быть ярче больше необходимого. Коричневый — это земля, плодородие, жизнь, соответственно и отдача, как и затаенное требование чего-то взамен. Еще Иван был для Людвига чудаком, поскольку стоило ему появиться рядом, как непременно случалось какое-нибудь происшествие. То они столкнутся вместе, уронят документы, а тратить время на их разборку — Людвигу. То Брагинский «случайно» накосячит в журнале класса Байльшмидта, поставит «липовые» пятерки. То примется подшучивать над немцем с самыми неприятными для того последствиями. Вот честно, точно расхулиганившееся дитя! А Людвиг молчал. Терпел неизвестно для чего. Или, может, уже догадывался, что любые жалобы бессмысленны. Но что-то его тянуло к русскому, что-то заставляло молчать при любых насмешках, что-то заставляло с нетерпением ждать привычных хитрых, заинтересованных взглядов, от которых, к стыду Байльшмидта, на коже появлялись приятные мурашки. *** Светлые, залитые солнцем коридоры невольно настраивали на предстоящую работу, а именно на урок алгебры у старших классов. Людвиг шел вперед, сжимая в руках толстую стопку книг, из-за которой с трудом виделся путь. Все-таки каким бы сильным он не был, а проклятая литература давила на пальцы и готова была вот-вот вывалиться. Двери в некоторые кабинеты были открытыми, там сидели ученики и им что-то объясняли. У Байльшмидта же было «окно» и потому он особенно не торопился. Очки то и дело сползали с переносицы и он останавливался, чтобы их поправить. Редко это замечали другие педагоги, его коллеги. Они проходили мимо, желали ему доброго утра, но Людвиг сомневался в этих словах, ведь каждую секунду он рисковал наткнуться на Ивана. Глупый, глупый историк! Слишком веселый, слишком открытый, слишком любимый учениками, слишком… привлекающий к себе внимание его, Людвига? Он даже отметил, что их предметы абсолютно противоположны. Точные науки и гуманитарные… То ли это их судьба — соперничать, то ли обыкновенная случайность. Совершенно неправильная. Людвиг не любит таких задорных, энергичных, шутливых, шумных, не любит этих ласковых взглядов в свою сторону — однако не может от них защититься и где-то глубоко внутри себя от считает, что Иван мог бы задержать на нем свои добрые, чуть лукавые глаза подольше! — Осторожнее, зализанная голова! — раздался вдруг крик за его спиной и в тот же миг Брагинский почти перескочил через него, крепко сжимая какие-то документы. Такой же как и всегда — с вечным хаосом светлых волос, с громким стуком ботинок, со взметнувшимся в воздух шарфом, которого Иван никогда не снимал. Длинные его концы постоянно болтались где-то у колен, невольно напоминая плащ супер-героя. — Эй! — возмутился Людвиг. Обгоняя, русский неприятно ударил его локтем. — На «эй» зовут свиней, — ухмыльнулся тот. «Как будто ты по поведению на нее не смахиваешь». — Куда ты так несешься, Брагинский? — В отличии от тебя, у меня есть неотложные дела, которые я в данный момент и выполняю, — и снова эта обезоруживающая хитрая улыбка. — У тебя же «окно»? Заходи в учительскую, поболтаем! Желая его разозлить, Людвиг приподнял одну бровь, сделал вид что глубоко задумался, а потом направился к нему. Иван стоял на месте, выжидая. И лишь когда Байльшмидт поравнялся с ним, то наклонился к его уху и произнес: — Не сижу в учительской во время своих уроков, как ты. До встречи. И довольно зашагал с книгами дальше. А русский что-то безуспешно вопил ему вслед про бусы или про труса… *** — Немец! — вновь послышался окрик, когда Людвиг собирался идти домой. Дети давно отправились по домам, заняться было нечем кроме как проверять у себя тетради, но дома всегда работалось лучше, чем в кабинете. Напрасно, однако, Байльшмидт надеялся уйти незамеченным для Ивана. Он лениво шел мимо открытой двери и заглянул внутрь, сверкнув лукавыми глазами. При нем не было ни тетрадей, ни хоть чего-нибудь, зато он уже отдал свой ключ и был свободен на все четыре стороны. — Чего тебе? — лениво и устало спросил Людвиг, пытаясь поскорее запихнуть все тетради в свой большой портфель. Не хотелось оставаться наедине с Брагинским и не дай Бог выдать себя совсем не той реакцией, которая должна быть. А именно волнением. — По школе ходят слухи… — усмешка Ивана вызывала у Байльшмидта неоднозначное чувство. Раздражение и какое-то умиление. — Что ты не такой. Последнее слово он произнес не брезгливо, а даже любопытно. — Врут, — сам солгал немец, возвращаясь к своему портфелю. Нужно было как-то убедить Ивана в обратном, иначе раскроется его первая и самая важная тайна ото всех. — Угу, — кивнул медленно Брагинский. И сделал шаг вперед. В кабинет. О, только этого не хватало! — Как твои дела на поприще преподавателя? — Не хуже чем у тебя, — съязвил тот. — Ты снова отпустил мой класс со своего урока? Совсем стыд потерял? — А что такого? — удивленно уставился на него Иван. — Эти ребята уже всё знают про Первую Мировую Войну. Что им еще рассказать? — Может и ничего, но ты не имел права их отпускать, — Людвиг смерил его было укоризненным взглядом, но получилось не очень, судя по очередной ухмылке на лице историка. На симпатичном румяном лице. — Что ты мне сделаешь? — фыркнул Брагинский, остановившись рядом. — Они знают материал на «отлично«… Хм, мне скучно. Пойдем вместе домой. Нам по пути. Он подмигнул. — Почему по пути? — нахмурился Байльшмидт. — Потому что живем в соседних домах, — объяснил он с улыбкой. — А лучше всего сходим куда-нибудь. Тут на днях фильм отличный будет, прямо в День Учителя. Бросай свои тетрадки, уже пора халявить! Детишек отпустят пораньше, а нам в столовой обещали испечь пирог. Представляешь? Ух, чаю выпьем! А потом — айда в кино! — Занят, — буркнул Людвиг. Хотя идея была неплохой. — Чего ты занят? С этими словами Брагинский налетел на него и начал тереть кулаком макушку, растрепывая зализанные волосы, а другой рукой держа за шею. — Милый ты, немчура, ох какой милый, когда врать пытаешься, — смеялся он, наблюдая за безуспешными попытками Байльшмидта высвободиться. — Не нравится? Математик, как же… А когда отменили крепостное право? Не зна-а-аешь… Значит, идешь со мной. «Всенепременно, угу». И все-таки что-то в душе Людвига протестовало против его решения. В самом деле, почему бы не сходить? Он сто лет нигде не был. А если и с Иваном, с этим чертовым юмористом, постоянно издевающимся над ним историком, симпатичным парнем… В этот миг что-то до удивления и ужаса сладкое, приятное проснулось в сердце немца. — Что ж, День Учителя… — смущенно проговорил он, не веря что скажет это прямо сейчас. — Значит… Значит, можно оставить работу. Хорошо, кино так кино… — Видишь? — усмехнулся Брагинский. — Ты не такой скучный. Коричневый стремится прочь от любой активности, сам идет навстречу с одиночеством, но такое бывает не всегда. Например, если соединить коричневый и оранжевый, первый более не будет таким одиноким. Оранжевый отдаст ему свою энергию, а в ответ станет более сдержанным, превратившись терракотовый. Коричневый — это всегда обмен. Обмен между первым и вторым. Что-то ты должен отдать и что-то должен получить. Если коричневый находится в паре с дружелюбным по отношению к нему цветом, у него появится больше положительных качеств. — Ну так как? — вновь посмотрел на Байльшмидта Иван. — Идешь со мной домой? А ведь Людвиг даже не помнил, когда это они перешли на «ты». — Иду, — вздохнул он и впервые за всё время улыбнулся своему спутнику. *** И все-таки даже в праздники Людвиг привык не просто работать, а выкладываться по максимуму. Он проверил большое количество работ, сам умудряясь не ошибаться, ведь все мысли его, как ни удивительно, были не в квадратных корнях и уравнениях. Они были обращены к Ивану. К Ивану, который заметно притих с их последнего разговора. К Ивану, читающему что-то по истории. Не крутяшемуся на своем кресле в учительской, а серьезно ушедшему с головой в изучение какого-то материала. Нечасто приходилось наблюдать такое зрелище. Байльшмидту оно так вообще казалось редчайшим. Иногда даже у таких гиперактивных кончается батарейка. В День Учителя он сидел в своем кабинете, перед последним для детей уроком. Их он впускать пока не решался. Всё ожидал, что Брагинский к нему зайдет. Зачем угодно. Взять линейку или циркуль… Хотя зачем историку линейка и циркуль? Это уж инструменты математика, никак не преподавателя гуманитарных предметов. От долгой и напряженной работы болели глаза. Отложив, наконец, в сторону последние тетради с контрольными, немец откинулся на спинку кресла. Солнце приятно согревало лицо, отчего-то хотелось уснуть прямо здесь, но нельзя. Во-первых, сейчас у него урок, во-вторых нужно будет потом встретиться с Иваном в столовой. А зачем — об этом Людвиг уже не думал… Байльшмидт прикрыл веки. Звуки беготни в коридоре куда-то пропали, пропало вообще всё. Просто хотелось отдохнуть еще хотя бы минут пять. В тишине. Людвигу не хотелось слышать ничего. Он настолько расслабился и ушел в себя, что не заметил, как отворилась тихонько дверь и кто-то легкими шагами двинулся к нему. — А что это? — раздался как бы издалека голос. Кажется, знакомый. Немцу не хотелось думать о том, кому он принадлежит. Он рассеянно пробормотал: — Контрольные. — А сложные? Наверное, просто какой-нибудь ученик. Не так уж важно. — Довольно-таки. А ты что, еще не делал таких? Молчание. Затем ответ, прозвучавший как-то лукаво: — Делал. — И что получил? — Пятерку. — Молодец… И снова тишина. Вдруг голос опять спросил: — Действительно пирог в столовой будет? Людвиг и сам не знал точно. Однако сказал: — Да… — А с чем? — наивно поинтересовался голос. — Наверное, с капустой. — Здорово… Пауза в очередной раз. — Ты приходи — попробуй, — усмехнулся Людвиг. — Можно? Правда? В голове появилась настоящая детская радость. — Да. — И чай будет? Сладкий? — Конечно. Это же праздник. — И мне..? — И тебе нальют. Фраза получилась какой-то странной. Как будто ребенка спаиваешь. — Тогда я пойду. Мне на историю идти. — Иди уж. А зачем при..? В тот же миг чьи-то мягкие губы ласково коснулись его щеки. Почти невесомо, нежно. Байльшмидт распахнул глаза, вскочил. В кабинете уже никого не было. Он выглянул в коридор. Пусто. Дети куда-то ушли. Несколько минут Людвиг стоял у стены, глубоко задумавшись. А затем вдруг улыбнулся и, не выдержав, счастливо расхохотался. Ох уж этот Иван с его неожиданно приятными визитами… Тогда к черту квадратные корни. Пускай себе идут домой ученики, отдыхают. А у Людвига еще есть целых сорок пять минут для того, чтобы побыть теперь уже со своим историком наедине. Коричневый — это всегда обмен. Что-то отдаешь и что-то получаешь.