Цвет

На шестнадцатом этаже элитной высотки творилось нечто невообразимое. Соседи, очевидно, веселились как в последний раз, ведь музыка гремела так, что и на улице наверняка слышно. И хоть время было не настолько поздним, но Людвигу Байльшмидту отчаянно хотелось спать. Он ворочался в своей измятой постели, стараясь не пропускать в свою голову ни единого звука тяжёлого металла, однако это давалось с трудом — рев гитар и хриплый бас легко победили достаточно толстые стены и пробивались прямо в квартиру немца. Если бы Людвиг не знал, кем являлись его соседи, всё было бы немного легче. А он был с ними знаком — супружеская пара, очень интеллигентная и отзывчивая, всегда проходившая на помощь в любых трудных ситуациях, которые первое время его жизни в России возникали постоянно. Тяжело было разобраться в местных порядках, да и большинство тех, чьи квартиры находятся возле твоей, непросто какие-то неизвестные личности. Их знает вся столица и начинать разборки было бы неуместно. Но как так может быть, что люди в возрасте вдруг устроили такой шум, да ещё почти ночью? Этого Людвиг не понимал. Идти наверх и стучаться? А безопасно ли? Может быть, в одиннадцать часов музыка и невнятные крики стихнут? Байльшмидт беспокойно перевернулся на другой бок накрыл голову подушкой и стал ждать. Из Германии Людвиг уехал после того, как не смог больше выдерживать влияние светского общества. Его воспитывали в довольно обеспеченной семье, вращавшейся в высших кругах, но сам он с детства чувствовал себя, как говорят русские, не в своей тарелке. А потом, получив образование, собрал вещи и сел на первый же самолет до Москвы. Мало что держало его на Родине, мало к чему он стремился там, находясь среди этих ряженных кукол, говорящих только на те темы, которые кажутся им непонятными для обычного общества. Байльшмидту не хотелось вновь наблюдать эти холодные прищуренные глаза аристократов, шампанское ему надоело, как и изысканные блюда различных кухонь. Он сбежал, потому что ощущал, как играет совсем не ту роль, которая была ему предназначена. Однако старые привычки, то, что ему внушали всё это время сказались на его личности. Нелюдимый, замкнутый и загадочный симпатичный мужчина часто становился предметом разговора для здешних пенсионерок. С этой чертой немцу пришлось смириться, ведь в Германии никогда и никто не станет обсуждать чужую жизнь или отношения во весь голос, да еще на улице. Людвигу нравилась русская культура, однако подобные «фокусы» стерпеть было довольно трудно. Не то что трудно — почти невозможно. Единственное, чему он искренне радовался, живя в Москве уже третий год, так это то, что не было ни раутов, ни приемов. Было тихое существование в своем маленьком мирке, где есть место только ему самому и Людвиг не желал в него кого-либо пускать. Он устал быть в центре внимания, он устал быть не тем кем хотел. В это время металл стих, а вместо него заиграла классика советского рока. И это отнюдь не означало, что станет хоть немного тише. Людвиг обреченно вздохнул, отбросил в сторону несколько подушек, которыми до этого пытался закрыть уши, и начал одеваться. Торопливо натянув брюки и застегнув все пуговицы на рубашке, он хотел было направиться в коридор, к входной двери, однако новая песня заставила его обессиленно рухнуть на постель. Поневоле казалось, что от Цоя трещит потолок. Людвиг медленно перевел глаза на настенные часы. Они показывали без десяти одиннадцать. Кажется, нарушителям спокойствия пора бы прикрывать лавочку. Только, видимо, они сами так не считали. Немец вспомнил вдруг странную и крайне неубедительную методику изгнания шума из своей головы. Нужно просто увидеть какой-нибудь предмет и представить как он звучит. Сосредоточиться на этом звуке и музыка уйдет сама собой. Взгляд, естественно, вновь взметнулся к часам, чье едва слышное тиканье в более спокойные часы скорее раздражало. Монотонное, повторяющееся каждую секунду. Черные стрелки, бегущие вперед… А бегущие для кого? Или для чего? Людвиг сам не понимал, как все новые мысли возникают в его голове с необыкновенной быстротой. Кажется, стоит пойти наверх и вежливо попросить о тишине, но сна теперь не дождешься. Слишком задумался — теперь все эти странные вещи будут неизменно преследовать, пока ты не найдешь на них ответ. И когда это случится — никто не знает. Золотой — это цвет славы, неизбежной победы. Не приносит себя в жертву и не принимает жертв, остается самим собой, ведь ему ничего не надо. Его лучшие стороны — опыт, мудрость, жизнеспособность, неистощимые ресурсы; негативные же черты тоже присутствуют — пессимизм, ограниченность, бесчестие. Золотой нимб над головой — символ всепрощения и способ преодолевать все препятствия. Золото объединяет веселость, беспечность ребенка и мудрость истинного правителя. Но и он может провоцировать на конфликты. Людвигу всегда нравился этот цвет. Приятный, почти идеально подходящий. Разве что чрезмерно веселый. Неспокойный, хоть и мудрый. Да есть ли в этом мире что-то, что ему бы подошло? Соседи не унимались. Раздраженный глупыми мыслями больше прежнего, Людвиг все-таки приложил хоть какое-то количество усилий, поднявшись с постели и направившись прочь из спальни. Напялив вместе с брюками и рубашкой желтые тапочки в виде цыплят, которые ему когда-то давно подарил старший брат Гилберт, и при этом совершенно не позаботившись о своем виде со стороны, Байльшмидт вышел в подъезд, закрыл первую дверь на ключ и поспешил наверх. Туда, откуда уже не раздавался Цой, но явственно слышалась гитара. Кажется, электрическая. И как можно так громко играть? Да и кто из той пожилой четы вдруг решил удариться, тем более не в их, молодость? Раньше Людвигу не приходилось заставать их за такими занятиями. Эти люди были очень тихими и деликатными, потому не позволили бы себе шуметь в такое время, когда все ложатся спать. Успев подобрать все нужные слова, Людвиг трижды надавил на кнопку звонка. Нет ответа. — Да что же..? — стиснул он зубы и вновь позвонил. Привлекать внимание пинками в дверь он не решался. У золотого цвета, в отличии от всех других цветов, всё хорошее делится как бы на две стороны. Золотой — богатство, легкая беспечность в сочетании с мудростью, легкость, которая не встречается ни у чего. Но золотой это и любовь. Любовь разная, и чаще всего та, которой сложно добиться, за которую нужно как-то заплатить. Золотой будет насмехаться, если увидит слабость, однако главные слабости кроются в нем самом. Безответные чувства, не попытки схватить, получить в последний момент, упорно поборовшись. Золотой — это счастье просто от того, что ты и без этого что-то имеешь, что-то чувствуешь и оно остается при тебе. Если не удалось — это не неудача. Если удалось — это не огромный праздник. Устав жать на звонок, Людвиг совсем рассердился. Он отошел немного назад, разбежался и уже готов был пнуть дверь, ведь иным способом до хозяина квартиры никак нельзя было достучаться, как вдруг она начала открываться и немец со всего размаху врезался в нее, осознав что у него только что хрустнуло правое запястье, которым он было собирался защититься от удара. — Какого.?! — раздался чей-то возглас и звон ключей. — Ты что, псих? Какого черта ты бросаешься на мою дверь, дядя? Пьян, что ли? Это моя… квартира… Людвиг оторвал взгляд от распухающего запястья и уставился на… Парня, на несколько лет младше него, но довольно крепкого телосложения, высокого и широкоплечего. На нем были домашняя футболка и штаны, у большого шкафа для одежды стояла та самая гитара соединенная с комбиком проводом. У парня было румяное славянское лицо, большой нос, тонкие губы и темные глаза с прищуром. Но не с тем холодным, какой обычно приходилось видеть Байльшмидту. Прищур этот был довольный, как бы добро посмеивающийся. Незнакомец, которого Людвиг ранее не встречал здесь вообще, удивленно глядел то на него, то на его руку, которую немец, шипя от боли, потирал. — Я тебя не знаю… — пробормотал парень задумчиво, став у шкафа и несколько нервно теребя струны у грифа гитары. — И я тебя тоже, — холодно ответил Людвиг. — Тебя что, не просвятили, что после одиннадцати нельзя шуметь? И кто ты вообще такой? Я знаком с хозяевами, а тебя вижу в первый раз. — Я их внук, — улыбнулся тот. Такой же доброй милой улыбкой, а затем еще помахал рукой в придачу. — Внук? — прищурился Байльшмидт. Действительно, похож. — В следующий раз устраивай дискотеки днем. — А что ты мне сделаешь, дядя? — усмешка медленно расцвела на губах наглеца. Взор Людвига как бы случайно скользнул по его штанам, свисающим на бедрах, открывая на обозрение небольшой кусочек светлой кожи. Немец сглотнул и тут же поспешил прийти в себя. — В лучшем случае я тебя лет на пять старше, — буркнул он. — Проявляй уважение. — Есть, гражнинначальник! — парень шутливо отдал честь. — И перестань шуметь посреди ночи. — Какой ты скучный! — Мы не переходили на «ты». — Я перешел. «А он забавный, — пронеслось в голове Людвига. — За языком не следит, улыбается всё время… Как можно чему-то так радоваться?». — Как тебя зовут? — чисто для галочки поинтересовался Байльшмидт. — Мы не переходили на «ты», — напомнил ему незнакомец, уже перекидывая ремень гитары через плечо и лениво что-то наигрывая. Стоя в коридоре. С открытой дверью в подъезд. В футболке и провоцирующих штанах. Смельчак… — Допустим, перешли, — устало и раздраженно вздохнул Людвиг. — Мы же соседи все-таки… Так как тебя зовут? — Иван, — просиял парень. Он отложил гитару, подошел к немцу и протянул ладонь. Она была теплой и сухой, с мозолистыми пальцами, но такая приятная, что Байльшмидту показалось, будто он на несколько секунд передержал её в своей руке. — Людвиг, — несколько невнятно ответил он и поспешил отступить на шаг. От Ивана пахло чем-то сладким и манящим, а от тела веяло жаром — видимо, он здорово увлекся игрой до прихода своего раздраженного соседа. Взгляд Людвига задержался на светлых волосах, которые придавали парню еще более милый и наивный вид. Прямо ангелочек… С мягкой белой кожей, с большими темными веселыми глазами, с задорной добродушной улыбкой. Человек себе на уме — сразу видно. — Не хочешь послушать мою новую песню? — предложил он. — Что, прямо сейчас? — Байльшмидт покраснел. — А что такого? — тот наивно посмотрел на него. Действительно, что такого — в одиннадцать часов вечера, сидеть в квартире у почти незнакомого человека, пить пиво или что покрепче, и слушать Цоя. Восхитительно… Золотой цвет не знает что такое стыд или какие-либо рамки. Он стремится отдаться себе самому без остатка, показать что он есть и что он умеет. Ему не важны обстоятельства или чье-либо мнение. Золотой цвет несколько тщеславен, но это неудивительно, ведь его основные качества — богатство, слава, власть, талант. Золотой хорошо сочетается с пурпурным, потому что золотой может значить любовь, а пурпурный — таинственность. В зависимости от того, с каким цветом он стоит в паре, таинственность будет положительной или отрицательной. Мечтами, как с золотым. Или страхом, как с голубым. — Послушаешь? — с надеждой спросил снова Иван. — Уже поздно… — попытался отнекиваться Байльшмидт. — Ничего не поздно! — мозолистые пальцы схватили его за здоровое запястье и затащили в квартиру. Людвиг уже перестал сопротивляться, поняв, что обречен. Музыку он никогда не любил, а тут… Тут вдруг будто интересно стало. В квартире стоял жуткий, однако какой-то приятный бардак. Очевидно, бабушка с дедушкой уехали, оставив жилье на внука. И он тут не слишком усердствовал — в воздухе летала пыль, обувь и груда зонтов валялись около шкафа, чье-то пальто упало с крючка и лежало бесформенной кучей на старом красном ковре. И это не считая рассыпанной по полкам мелочи, непонятно что забывшей там же отвертки и комбика, стоявшего посередине коридора. Довершали всё милые зеленые обои с цветочками. — Ты проходи туда, я поставлю пока чай, — усмехнулся Иван, махнув рукой в сторону дальней комнаты. — Кстати… Милые тапочки. Людвиг в очередной раз покраснел как рак. Он только что вспомнил о желтых цыплятах на своих ногах. Гилберт, дурак… Байльшмидт открыл дверь и вошел внутрь. Видимо, комната Ивана. Побольше гостиной будет. Внутри всё было так, как будто там жил не взрослый человек, а маленький ребенок. Незаправленная кровать со множеством подушек, выше, над нею — маленькая полочка с различными и очень милыми мелочами. Коллекция машинок, странные болтики, будто недостающие детали, фотография белокурого мальчика в рамке, несколько тонких книг, названий которых Людвиг не разобрал. У окна с синими волнистыми шторками письменный стол, на котором стояли краски, стопка листов бумаги, карандаши, кусочек ластика, кружка с давно остывшим чаем, где плавал кружок лимона… Рядом — большой мольберт с абсолютно пустым серым холстом. Выдвинутые ящики в шкафу с одеждой, странные постеры на стенах и единственная картина, явно нарисованная самим Иваном — оранжевая трава, голубые деревья и темные дома, утопающие в их лазури под светом нежно-розового солнца. Что ж, весьма необычно… — Это твоё? — указал немец на картину, когда парень вернулся к нему и протянул кружку. — А? — тот вновь наивно взглянул на него. И этот взгляд был таким невинным и детским, что Людвиг просто не мог не назвать его мысленно милейшим созданием на свете. - Да. Не спрашивай про цвета. Я просто… Захотел чего-то необычного. Чего встал? Садись уж, играть тебе буду. Он направился к темному чехлу в другом углу комнаты и достал оттуда еще одну гитару, акустическую. — Ты на обоих? .. — спросил Людвиг, толком ничего в музыке не смысливший. — На электрической легче научиться играть, когда освоил акустическую, — усмехнувшись, пояснил Иван. — Ты что, совсем не знаешь? — Человек не может всё знать, — растерянно и нервно пробормотал Байльшмидт. — Ладно, — улыбнулся Брагинский и ударил медиатором по струнам. Играл он прекрасно, великолепно освоив инструмент. Чудесные звуки лились из-под его пальцев, он ловко зажимал аккорды, сначала играя что-то простенькое, а затем с каждой секундой будто усложняя себе задачу. И всё улыбался, хитро так, словно чего-то ждал. Гитарная мелодия не слишком интересовала Людвига. Он всё смотрел на этого странного парня. И думал. Вот ведь теперь, после столь долгого отшельничества, когда он избегал любых близких знакомств, он не возмутился, не ушел домой, хлопнув дверью. Он сидел рядом с Иваном и наблюдал за движениями медиатора, за тем, как этот весельчак демонстрирует ему свой талант и между тем в сознание закрадывалась новая мысль: «А что могу я, кроме работы?». Золотой очень благосклонно относится к любому искусству — от классической музыки до граффити. Он не любит серьезной войны, хотя обожает устраивать легкое соперничество. Золотой оберегает творческих людей и дает им все свои блага. От богатства до любви и удачи. — Увидел? — вырвал Людвига из раздумий голос Брагинского. — Что? — тот тряхнул головой. — Я же тебе играю, — смешно нахмурился русский. — Почему ты не смотришь? — Я смотрю! — начал оправдываться Байльшмидт. Они просидели так до полуночи, играя песни Цоя. Иван даже пел, а немец заслушивался, изредка шепотом подпевал вслед за ним и всё глядел в эти веселые темные глаза. Сам не замечая этого любовался как тонкие губы растягивались в довольной улыбке… И Людвигу, бедному Людвигу, сбежавшему от роскоши и известности, проводящему всё больше времени с каждым днем в этой захламленной комнате вместе с Брагинским… Ему уже казалось, что он нашел того самого человека, которого ему не доставало. Простого и доброго, веселого до такой степени, что сумевшего растопить лед на сердце, копившийся всю его жизнь. И Ивану это далось так легко, что отпускать его было невозможно. Золотой цвет Людвига — это ум и опыт, активность томительное ожидание, тем не менее сладкое как мед. А у Ивана золотой цвет — это беспечность, веселье, хитрость и изобилие в душе. Изобилие того, чего так не хватало Байльшмидту. И любовь в его необыкновенных глазах тоже струилась золотистым светом. *** А после Иван вдруг уехал. Привычные пожилые хозяева снова появились в ставшей родной Байльшмидту квартире, наверняка прибрались, исчез тот бардак. А с ним исчез и Брагинский. Пропал, лишь раз запечатав губы Людвига коротким, но нежным поцелуем. Немец не видел, как он уезжал, не удалось ему проводить взглядом знакомую широкую спину с гитарным чехлом. Лишь записка в почтовом ящике прояснила всё. Он уехал куда-то на Дальний Восток, к своим родственникам. Почему? Этого Людвиг не знал, да и знать не хотел. Главным было то, что в конце прощального письма было написано: «Ты только дождись меня. Я хочу когда-нибудь снова сыграть тебе на гитаре.» И Байльшмидт останется ждать. Потому что просто не может по-иному. Их связал золотой цвет. Мудрость, сокровище, любовь. Но есть кое-что еще. Если золотой цвет что-то теряет, он не возвращает это назад и не возвращается сам. Он может солгать о скорой встрече, однако никогда не явится на нее. Золотой цвет всегда идет вперед. Золотой цвет удержать невозможно.