Цвет

России нравится часто ночевать дома у Германии, когда он приезжает к нему по делам. В этом большом особняке, где в гостиной стоит огромный камин, гораздо уютнее, чем в холодных гостиницах. В свою очередь Людвиг всегда рад гостям, и особенно он рад Ивану. Ведь они, несмотря на взаимную любовь друг к другу, так редко видятся в последнее время. Из-за этого тяжело контролировать заинтересованные взгляды Альфреда в сторону Брагинского, сложно вовремя вмешаться и увести русского подальше от Америки, который слишком уж активно стал вешаться тому на шею. Даже перестал обвинять во всех смертных грехах, постоянно одергивал своего бывшего опекуна Англию, если тот говорил что-то едкое, словом, всячески подлизывался. И мог ли Людвиг подобное стерпеть? Приходилось смириться с долгим отсутствием России, что же ему оставалось? Зато щедрая награда рано или поздно доставалась ему. Доставалась в виде Вани на пороге, в своем любимом пальто и шарфе, всегда с русскими угощениями, с пирожками и вареньем. И как в такие моменты Германия мог злиться на него из-за долгого отсутствия? Когда Людвиг вошёл в комнату с обещанным чаем, Россия уже полулежал в кресле у огня, тихонько посапывая. Языки пламени давали яркие отсветы на его лице. На этой мягкой светлой коже, которой так приятно касаться, проводить пальцами по щеке, оставляя поцелуй, часто страстный, после которого тотчас же появлялся засос. Но Иван никогда не был против этого. Шарф немного сполз, открывая ряд мелких шрамов. На память от Орды. Видя их, Людвиг почти всегда чувствовал, как внутри него зажигалась ярость к этому давно исчезнувшему государству. Ваня был необыкновенно милым, когда спал вот так, у камина, закутавшись забавно в плед или же без него, но на губах его сама собой появлялась улыбка. Не та дежурная, натянутая, за которой он прятал всю свою боль от одиночества. Настоящая. Теплая, нежная, немного усталая и не менее от этого прекрасная. И да, Людвиг отлично знал, насколько сладки эти губы, насколько ласково можно приникать к ним, не сдерживая стона удовольствия. Потому что лишь осознание того, что это его Брагинский, истинная русская душа, открывшаяся Германии, приносило эйфорию, которой не доставлял даже огромный объем успешно выполненной работы. Бордовый цвет — это смешение красного и коричневого. Смешение страсти, силы воли, лидерства и размышлений, тяжести, надежности, здравого смысла. Это как будто две совершенно разные вещи. Красный нетерпелив, стремится куда-то попасть, склонен к разрушениям и жестокости. Коричневый же здесь слишком слаб, чтобы влиять на него, однако имеет и свои преимущества. Коричневый дает красному способность воротить то, что уже сделано, свернуть в другом направлении, выбрать иной ответ, изменить судьбу. Красный цвет никогда не уговаривает — он приходит и берет. Коричневый предпочтет остаться в стороне, при себе и в себе. Бордовый — это столкновения, это противоречия, бесконечная битва, но более слабому никогда не победить. Лидер — всегда красный цвет. Красный помогает верно нанести удар, коричневый защитит от атаки. Бордовый — это щит. Проблема лишь в его способности к зацикливанию на прошедших неприятных событиях. Людвиг опустился в кресло, стоявшее рядом, не решившись тревожить сон России. Он любовался чертами Вани, размышлял. Как же он мог раньше смотреть на него и думать о нем, как о Вселенском Зле? Как мог он его, к собственному стыду, бояться? И теперь вот так… Иван достаточно самостоятелен, он — сильная и грозная держава, но Людвиг почти не в состоянии теперь представить его жестоким, хотя в некоторой степени так и есть. Это сейчас милое существо, спящее подле него в кресле, с этой мирной беспечной улыбкой… Его хочется защищать, оберегать, даже если ему этого особенно и не нужно. Всё, чего хотел Германия, это видеть Ваню чаще в своем доме, который делается таким чужим без него. Видеть, принимать у себя, отдаваться без остатка и получать то же, кормить пирогами собственной выпечки и еще много того, что хотелось бы сделать в ближайшую вечность. Ведь страны не умирают. Почти не умирают. Сон заключил в свои мягкие объятия совершенно неожиданно и Германия прикрыл веки. *** Людвиг очнулся от приятной тяжести на коленях. Зевнув и как-то странно потянувшись, он заспанно огляделся. Камин еще горел, однако постепенно начинал потухать, чай остыл, а одна чашка и вовсе была пустой. В гостиной царил уютный полумрак и Байльшмидт, поначалу даже не поинтересовавшись что у него на коленях, откинулся на спинку кресла, удовлетворенно вздохнул. В этот момент, у ног его что-то беспокойно зашевелилось и Людвиг только тогда с интересом посмотрел вниз. Это был Россия. Он сидел, прислонившись к его ногам спиной, лениво мешал кочергой раскаленные угли, от которых вверх поднимался столб ярких красных искр. Такой милый и тихий, с детским восторгом наблюдающий за взметнувшимися алыми звездочками. Германии захотелось докоснуться до этих льняных мягких волос. Захотелось прижать это создание к себе, шептать нежности или что-то пошлое, ведь все сдерживаемые им эмоции он мог выплеснуть лишь когда рядом был он, Россия. А с Ваней можно быть разным. Брагинский решал, быть ли Людвигу сегодня ласковым и обходительным, или же превращаться в жестокого и дикого, однако всё равно любимого зверя. И вот сейчас Иван устроился у него в ногах, играя с камином и совершенно, казалось бы, не замечая что Германия уже проснулся. Лишь когда широкая сильная ладонь легла ему на голову, медленно поглаживая и зарываясь пальцами в светлые пряди, Россия чуть вздрогнул, оторвался от своего занятия. В свете пламени его мягкое лицо с родными чертами, с немного пухловатыми губами как у малыша выглядело еще более притягательным. Аметистовые глаза наивно посмотрели на Байльшмидта, а подбородок Ваня положил возлюбленному на колени. Он взирал на Людвига немного непонимающе, но тот знал, что за этим притворством кроется нечто совершенно другое. Например, страсть. Желание сделать этот вечер не просто теплым. Обжигающим нетерпеливыми прикосновениями, жадными поцелуями и молящими стонами. О да, в этой фиалковой бездне можно было увидеть что угодно… — Привет, — улыбнулся Брагинский, собственнически кладя руки на бедра немца и поглаживая их. Он точно знал, как довести Людвига до исступления. — Что снилось? — Ерунда, — усмехнулся в ответ Германия. - Рад, что ты приехал. В последнее время мне уже нечем заняться кроме уборки. — Всю работу переделал? — с гордостью спросил Иван. Пальцы его скользнули вверх, под рубашку Байльшмидта. Теплые, нежно касающиеся кожи. Людвиг шумно выдохнул. — Да, — ответил он. — Как там Гилберт? Еще переживает? Всё еще гадаю, как ты его не убиваешь со злости. — Ну, он вкусно готовит, — засмеялся русский. — Поэтому если бы я его убил, некому было бы меня кормить. Конечно, я сам могу, но чаще всего просто не хватает времени. Всё же не к Америке ходить за фаст-фудом. Хотя в последнее время это стало популярно у моего народа… «Только не про Альфреда… — со злостью подумал Байльшмидт. — Не сейчас, когда я тебя так люблю. Не говори о нем, прошу, не говори!». — Ты приедешь на Рождество? — постарался он сменить тему, и вновь едва не выгнулся от удовольствия. Мозолистые от тяжелой работы руки Ивана вовсю исследовали его грудь. — Не могу дождаться, — Россия хитро посмотрел на него и потянулся за поцелуями. Ну как ему можно отказать? Он медленно забрался на колени к немцу, нежно прильнув к его губам и на ходу расстегивая на нём рубашку. Целовался Брагинский просто умопомрачительно прекрасно. Необыкновенная медовая сладость на его устах, напористость, вынуждавшая Людвига прижать русского к себе и так же забираться ладонями под его одежду, скользить вниз, к ремню брюк, чувствуя как легкое возбуждение терзает низ живота. Германия прижался крепче к России, а тот вдруг, решив пошалить, куснул его за нижнюю губу и тут же зализал крошечную ранку. — С ума меня сводишь, — прошептал Людвиг, утыкаясь ему носом в шею. — А ты меня как будто нет, — ухмыльнулся Иван и вдруг резво спустился с его колен обратно, к камину. — Эй, — возмутился Байльшмидт, — так не по правилам. — Кто сказал, что я им следую? — довольно спросил Брагинский и положил руку как раз туда, куда ему не стоило. Людвиг захлебнулся беззвучным гортанным стоном. — Ты бессовестный… — прошипел он, вцепившись в подлокотники кресла. — Ну я же не виноват, что у тебя встает на меня, — и снова этот звонкий смех. Слишком уж любит Иван поиздеваться. — Послушай… Америка начал хорошо ко мне относиться, представляешь? Даже не обвиняет на собраниях, стал каким-то вежливым, даже помогает на докладах… Я думаю, мы могли бы подружиться. «Не будь столь наивен, этому очкарику только секс от тебя и нужен… Стоп! Подружиться?!». — Иван, не думаю что это хорошая идея, — протянул Германия, стараясь сделать свой голос как можно менее напряженным. Единственную сложность в их отношениях представляли эти разговоры о бесконечных попытках Альфреда вести себя идеально перед Россией. Специально подлизываться, а Брагинский, похоже не видит ничего. Глупо предполагать, что между Америкой и им когда-нибудь установятся нормальные отношения. Однако Германия был не меньшим собственником, и отдавать свое не собирался ни на каких условиях. В бордовом цвете доминирует красный, а потому бордовый скорее ввяжется в конфликт, чем будет его избегать, подобно коричневому. Если требуется защитить свою любовь, бордовый не останется стоять на месте. Красный, главенствующий цвет, будет управлять им, даже если повлечет за собой разрушения или какие-либо жертвы. Бордовый не привык сдаваться, у него есть время для раздумий и выбора того или иного варианта, потому он, под влиянием красного, всегда сделает такой выбор, который будет исключительно в его пользу. — Почему тогда плохая? — удивился Россия. — Это будет здорово, вот увидишь. Альфред заходил ко мне несколько дней назад, даже принес несколько интересных книг, представляешь? Оказывается у этого недогероя есть вкус в литературе. — Он к тебе ходил? — Да ладно, Людвиг, почему ты переживаешь? Альфред в общем-то неплохой и я очень рад тому, что он меня наконец понял. Людвиг обхватил возлюбленного за плечи и заставил посмотреть себе в глаза. — А ты не понимаешь? — почти с отчаянием и яростью спросил он. — Джонс за тобой увивается. Дарит подарки, ходит в гости, стал лучше к тебе относиться! Не кажется ли тебе, что что-то не так? — Я еще верю, что всё меняется к лучшему, — просиял Брагинский. - Эй, ты что, обижен? Людвиг, это пустой скандал, давай забудем про Америку и перейдем к чему-то более приятному… Его ладони вновь начали забираться под одежду немца. — Иван, мне это важно, понимаешь? — резко произнес Людвиг и отстранил его от себя. — Я не настолько сентиментален, но я не хочу терять дорогих мне людей, я ведь не чудовище. Вспомни, сколько зла тебе сделал Америка? Развалил твою страну, наложил санкции, которые кстати еще действуют, забрал Аляску… Вспомни! Россия помрачнел. С секунду он нервно закусывал губу, а затем нахмурился и посмотрел на Байльшмидта. В глазах его читалось недовольство пополам с разочарованием. — Тогда, может быть, мне вспомнить нашу войну? — тихо спросил он. — Самую страшную войну, какая у меня была. Интересно, правда? Мы были врагами, а сейчас любим друг друга. Или уже нет? Ведь тогда погибло столько людей, а теперь вы будто забыли об этом… — Иван, ты не понял… — Да какое мне вообще дело?! Брагинский вскочил на ноги. От прежнего ощущения уюта и спокойствия не осталось ни следа. Он взирал на немца с откровенной злостью. По щеке его одиноко скатывалась слеза. — Я еще помню об этом! Помню, какие жертвы понес мой народ… А ты, кажется, забыл, Людвиг. — Ничего подобного. Зачем ты начал всё это? О войне, о жертвах… — А тебе что, не хочется поговорить на эту тему? — Я хотел спокойного вечера, а ты как всегда ворошишь… И тут Германия понял, что совершил ужаснейшую ошибку, произнеся это слово. Лицо Ивана побагровело, затем побледнело, он сжал кулаки и вдруг оттолкнул Байльшмидта изо всей силы. — Я не забыл, — прошептал он. — Ничто не забыто… А ты знал, что сказал о тебе Альфред? Почти безумная усмешка появилась на его губах. В такие моменты нельзя было уже верить ни единому его слову, однако Германия напрягся, едва услышал это. — Он сказал, что давно уже испытывает ко мне симпатию, а ты — просто мерзость. Он был у меня дома… Этого Людвиг вытерпеть не мог. Он закрыл уши, желая отгородиться непроходимой стеной от этой комнаты, этого гаснущего камина и разозленного не на шутку России. И от себя, раздавленного и уничтоженного. Бордовый цвет почти всегда не уступает. Он готов спорить до последнего и применять даже ложные аргументы, чтобы задеть, унизить соперника. Подобно красному, он жесток, однако кается во всём содеянном лишь позже. Бордовому трудно смириться со своим положением и о всех неприятных, ужасных и страшных случаях он помнит. И добиться его прощения очень сложно, ведь в нем доминирует красный, а красный не знает милости над побежденным. Людвиг пришел в себя, когда Иван уже уходил. Германия бросился было вслед за ним и замер. Что он сейчас может сказать? О, и зачем только они вспоминали войну? Немец медленно сполз по стене, осел на пол и закрыл лицо руками. Иван впервые ушел после ссоры. Обычно они тут же мирились, но теперь он просто покинул его дом. Германии стоило бы подумать, прежде чем позволить России уйти вот так. И из-за кого? Конечно из-за этого уродца, Джонса! Почему всё заканчивается именно так? Почему вечером снова придется напиться, чтобы заглушить в себе неприятное чувство, будто здесь всё же не вина Альфреда. А вина его самого, Байльшмидта. Господи, да он готов был на всё! И пусть Иван выстраивал бы с Америкой дружеские отношения, Людвиг бы не решился и слова сказать. Если бы знал, что произойдет, попытайся он его отговорить… Сейчас, в такое время, как сейчас, немцу не справиться одному. Без Ивана… Без Ивана потянутся пустые дни, бессонные ночи в холодной постели. Без того, которого можно обнять. Полюбоваться искренней улыбкой во сне. Без того, которого можно целовать до бесконечности. Всё портят лишь воспоминания об их войне. Войне, которая в равной степени потрясла их обоих. Как объяснить ему, что Людвиг давно загнан в угол этими воспоминаниями? Что и он имеет рану, которая никогда толком не затянется. Она будет болеть и только Россия способен на время унять эту ужасную боль. Байльшмидту всего-то нужно, чтобы Иван был рядом, помогал, улыбался и целовал с той же искренностью, а главное — теперь немец был готов на что-угодно. Потому что больше он выдержать был не в состоянии. Бежать. Бежать за ним, пока он еще не успел уйти далеко! Может ли любовь с каждой секундой становиться всё сильнее? Любовь ли это вообще? Конечно, ведь больше ни к кому ничего подобного Германия не испытывал. Никогда! Догнать. Догнать, чтобы снова сжать в своих объятиях. Людвиг выбежал на улицу, вдыхая свежий ночной воздух и судорожно оглядываясь по сторонам. Вот он, Иван, еще не скрывшийся из виду, еще идущий вперед, однако какими-то неуверенными шагами. Байльшмидт направился к нему. Почти сорвался с места, как будто Брагинский мог вот-вот исчезнуть. — Иван! — он схватил его за руку и потянул на себя. — Отпусти меня! — запротестовал тот. — Не трогай! Отпусти! Отпусти, Германия! — Ни за что! — Ненавижу! Отпусти, кому сказал! Ты виноват во всем! Только ты! Ненави… Он отчаянно вырывался, однако Людвиг плевать хотел на то, что шум разбудит соседей, что Россия пытается ударить его. Неважно. Немец одним сильным движением развернул русского лицом к себе и, притянув за шарф, впился в его губы успокаивающим, извиняющимся поцелуем. Чужие руки еще сильно молотили его в грудь, норовили сломать ребра, а затем… безвольно опустились вниз. И в тот же миг приобняли Байльшмидта за шею, притягивая настолько близко, насколько было возможно. Бордовый цвет агрессивен из-за красного. Но в любви нет ничего лучше него. Бордовый ценит любовь больше всего остального. Бордовый отдаст за неё все, что у него есть — изменит свое мнение, станет другим, однако не предаст и будет бороться до победного конца.