Цвет

…Яростный, причиняющий раны цвет карателей и пророков, знамя праведных, алая кровь — дай власти ставшему твоим бранным посланником! Обо мне, ставшем твоим правым посланником — вспомни. Заточи мой меч, разрушением мой удар — наполни. Кровь из жил моего врага — исторгни. Направь острие моего клинка, цели своей — достигни.

Пули свистели над головой, то беспощадно настигая свою цель, то промахиваясь, и от этого мерзкий звук становился только сильнее, как будто свинец был раздосадован очередной неудачей. Где-то там, в небольшой деревушке, к которой активно прорывалась немецкая армия, решившаяся, наконец, занять следующий объект, остались женщины, старики, может, дети… Хотя в то время и детей уже не встречалось. Воевали все, и казалось порой, что даже младенцы встают в ряды солдат с оружием наготове, намереваясь отчаянно проткнуть захватчиков штыком. Помогло ли им это, будь так? Скорее всего, нет… Что может сделать тощий шестилетний мальчонка, на чьи худенькие плечи невыносимо давит винтовка? Кто он против сильного и рослого немецкого солдата? Разумеется, ничтожная букашка. Жалко давить, да приходится. Приходится ему, Людвигу Байльшмидту, отчаянно сражающемуся в рядах своих, то отступающему, то идущему в уверенную атаку. Он никогда не был ярым сторонником национал-социализма, хоть, как и все, присутствовал на парадах и выступлениях их вождя, Адольфа Гитлера. Смиренно стоял среди таких же как он людей, у которых тоже есть родители и братья, сестры. У Людвига были только брат и мать.  Был. Теперь не стало. В армию пошел добровольцем, не успели его ещё даже призвать. Пошел из-за Гилберта. Не слушал рыданий матери, не принимал её доводов, которые она приводила, чтобы удержать его. А что в этом толку? Всё равно бы отправился воевать — через месяц, через неделю, через день. Воевать не так страшно когда не знаешь за что именно. Когда непонятно, почему вдруг ты оказался в военной форме, почему в руках оружие, каска уже с непривычки давит на голову, а её ремешок был словно петлей, медленно затягивающейся на твоей шее. — Не ходи к этим русским, — просила мать, когда он прощался с ней у порога. — Я не успела брата твоего оплакать, как ты на рожон полез. Что тебе дома не сидится? Пережили бы как-нибудь, я бы бумагу нужную раздобыла, не призвали бы! — Всё будет в порядке, — отвечал он. — Мы уже выигрываем. А она в ответ так улыбалась, видно, действительно хотела в это верить и верила по мере своих возможностей, закрывая глаза на всё происходящее. Ведь давно похоронен отец, а рядом с ним нельзя похоронить Гилберта — кто же станет возвращать им тело? Только скромные, наскоро сделанные, засыпанные наскоро сырой землей могилки — и те на вражеской стороне. Людвиг не считал себя согласным с политикой своей страны, и других подозревал в том же, ведь сейчас, когда перелом в войне случился, когда они, прежде твердо уверенные в победе, отступают всё дальше, к границе, которую было перешли… Неужели всем сослуживцам, окружавшим его, не хотелось лишь одного? Вернуться домой. Да, пусть будет позорный мир, пусть наверняка будут унижения на мировом уровне, но то не их проблема, не проблема народа. Уничтожение коммунистов не заставит матерей перестать плакать, не вернет им детей. Не только матерей его страны, но и той, с которой приходилось воевать. Людвиг помнил, как поздним вечером их взвод собрали в сараях и объявили: «Завтра нам предстоит вступить в битву с мировым большевизмом». Он был просто поражен, это было как снег на голову. А как же пакт о ненападении между Германией и Россией? Он все время вспоминал тот выпуск «Deutsche Wochenschau*», который видел дома и в котором сообщалось о заключенном договоре. Вспоминал и не мог и представить, что однажды его страна пойдет войной на Советский Союз. Алый — цвет огня и артериальной крови — цвет жизни, возрождения, надежды, любви и самопожертвования. Однако это лишь в мирное время. Когда приходится с кем-то сражаться, алый цвет не задумываясь пойдет на этот шаг. В нём много оранжевого, а значит много энергии, волнения, силы. Оранжевый немного гасит чрезмерную агрессивность красного. Но несмотря на это она остается. Алый никогда не отступается. Алый как очищение и воскрешение. Людвиг на войне уже больше года. Теперь перед глазами вставали его письма, которые он отправлял матери. Там было всё — от бравады до начинающейся паники, которую он тут же немедленно зачеркивал или выбрасывал испорченный лист бумаги. Нельзя было доводить её этим, ведь он говорил ей тогда, перед самым началом. «Мы уже выигрываем». Если бы мать знала, как красивы бескрайние просторы чужой и враждебной к ним земли, и в то же время любоваться совершенно некогда. Разбили лагерь неподалеку от совсем мелкой деревушки, жители которой либо покинули свои дома давным-давно, либо затаились в них, ожидая угрозы. Собственно, так и было. Десятки глаз, потухших или наоборот дерзких, горящих ненавистью, поджатые губы и одно движение головы в сторону — будет молчать. Выстрелы. Много выстрелов, сделанных одновременно, однако всё равно кажущихся такими беспорядочными. Людвиг к ним давно привык, а теперь они, как в первый раз, резали слух, заставляя неприязненно поморщиться. Эту же реакцию вызывала и живность, копошившаяся в форме. Вши, какая мерзость… Когда же они в последний раз стирали одежду? Когда в последний раз мылись сами? Наверное, немало времени прошло с тех пор. А жаловаться на это было не принято. Часто выпадали ночные дежурства. Притаившись во мраке, сидеть с винтовкой наготове, уставившись в ту сторону, где находилась деревушка. Впереди, гораздо дальше, простиралась равнина, кое-где перерезанная невысокими взгорьями. Редкие деревца, небольшие рощицы. На листьях деревьев лежал толстый слой пыли, придающий им странный вид в лучах медленно поднимавшегося солнца. Здесь, в сельской местности, преобладали три цвета — бурый, серый и зеленый, изредка разбавленные золотистой желтизной ржи. И надо всем этим клубы дыма вздымаются к небу от подбитых танков и догорающих домишек. Редколесье и необозримые поля пшеницы, внешне мирные, таили в себе угрозу. Выстрела можно ожидать из-за каждого деревца или кустика, из гущи колосьев. И тем не менее утро казалось самым мирным временем. Спасало лишь то, что не было видно русских танков. Эти железные «чудовища», куда более грозные, чем люди, сидящие в них, навели бы больше суматохи. Они переваливались с одной стороны на другую, чем-то они устрашали, несмотря на то, что наблюдать это зрелище было уже не впервой. Так что же? С винтовкой, что ли, на них идти? С таким же успехом можно повернуться к ним задом и просто-напросто пукнуть посильнее. Тебе просто в голову не приходит палить по ним из винтовки, ты просто съеживаешься и сидишь как мышь под метлой, моля Бога, чтобы никто тебя не заметил, потому что от страха и шевельнуться не можешь… «Это разве война? — думал Людвиг, в очередной раз сидя на холодной земле и уставившись в темноту. — Все ещё осмеливаются говорить про скорую победу, бормочат что-то про блицкриг. Чушь! Время для подобных операций прошло. Не будет эффекта внезапности, не будет радостных возгласов. Постоянно перезаряжаешь орудия, меняешь перегретые стволы, вытаскиваешь их прямо голыми руками и они покрываются волдырями и ожогами. И эти приказы подать заряды, приказы сквозь шум, которого не слышат люди, потому что оглохли от выстрелов… Когда нам обещали победу? За два месяца!». Шорох в ближайших кустах вывел Байльшмидта из раздумий. Встрепенувшись, проверив патроны в винтовке, Людвиг, пригнувшись, стал медленно углубляться в лес, где они засели. Лагерь удалялся и совсем скрылся за его спиной, но немца это не волновало. Там точно кто-то есть. Русский солдат? Или сразу несколько? Ночью здешняя природа принималась жить своей жизнью. Днем она была под властью людей, воюющих народов, а с наступлением темноты сама преображалась в опасного противника. Никогда не знаешь, пойдет ли сегодня мрак на пользу. Или оттуда выскочит вооруженный многочисленный отряд. Редкие тропинки, ранее казавшиеся такими широкими и освещенными, на которых, казалось, совсем невозможно заблудиться, превращались в узкие, с трудом различаемые линии, а справа и слева кроме деревьев показывались волны колышущейся травы. И ветер, гуляющий тут и там. Людвиг разглядел какой-то обрывок, повисший на одной из веток. Он был красного цвета. Немец снял его и, зачем-то опустив в карман, осмотрелся. Прямо у этого дерева откуда ни возьмись возникли следы грубых кирзовых сапогов. Только один человек. Разведчик? Алый — немного беспокойный цвет. Он заставляет насторожиться, принять полную готовность ко всему, что может лучиться в следующий момент. Алый — это что-то яркое, внезапное, ошеломляющее. — Думал, что так легко пройдешь дальше, фриц? Эти слова утонули в сильной боли, затихли, ведь в ушах застучала кровь. От внезапно вспыхнувшего страха. То был не безжалостный выстрел. Ничего, кроме громкого свиста в воздухе и звука распоротой ткани. Один точный удар штыком под колено. Людвиг покатился по траве, зажимая рану, из которой хлынула потоком кровь. Ещё ряд сильных ударов в правое бедро. Зрение как будто пропало на несколько секунд. Первой мыслью было: всё, я погиб… А затем перед взором возникло, всё в грязи, однако легко узнаваемое славянское лицо. Крупный нос, нижняя губа рассечена надвое, сверкающие темные глаза, цвета которых не понять в ночном мраке. — Байльшмидт, ты, что ли? Это скорее шутливое ворчание нельзя было спутать ни с каким другим. Крепкие пальцы резко схватили его за ворот формы, другая рука ловко вынула боевой нож из-за пояса немца, винтовка была отброшена в сторону на достаточно большое расстояние. — Ну точно, смотри-ка! Не прихлопнули тебя ещё наши? Весь немецкий язык перекрывал жуткий акцент, но в целом вражеского солдата можно было понимать. — Ты, Брагинский… — прошипел Людвиг, скрючившись от боли. *** Немец вытащил его из-под пуль сам не зная зачем, когда они занимали очередную деревню, убивая всех кто был способен обороняться. Слабый, едва ли понимающий что происходит новобранец Иван Брагинский и такой же растерянный в первые свои недели войны Людвиг Байльшмидт, вместо укрывающиеся от обстрела — странная картина, за которую легко можно было получить расстрел. Людвиг помнил так, словно это было вчера. Помнил, как зачем-то, особенно не надеясь на удачу, спросил по немецки: «Как тебя зовут?». И услышал столь же ясный ответ на своем родном языке. Это заставило его опустить винтовку, хоть это и сулило большой риск. Людвигу не приходилось расстреливать военнопленных. Он накрыл советского солдата своей шинелью, приказав вести себя тихо, и выпустил под покровом ночи. Людвиг вскоре и вовсе забыл об этом. Забыл он и то, что овладело им в тот миг. Сострадание? Изумление? Или же он, не понимая как среагировать, сделал всё совершенно не так? Тем не менее, русский тотчас же исчез из виду в лесной чаще, не поблагодарив. Больше Байльшмидт его не встречал, однако почему-то был уверен, что после такого странного жеста доброты ли, жалости ли, вряд ли тот малец приведет с собой своих товарищей. — Я думал, ты мертв давно… — снова заворчал Иван, не убирая штыка, приставленного теперь уже к груди Людвига. — Дождешься, — попытался тот ухмыльнуться и вновь схватился за колено. Брагинский с усмешкой наблюдал за его потугами. Немец взглянул на него с укором. — Может, у тебя бинты есть? Мне с ранами не очень-то… — Что я, дурак, что ли, тебя лечить? Доползешь как-нибудь до своих. Ох уж эта чисто русская улыбка. — Зря я тебя тогда не приволок к командованию, — процедил сквозь зубы Людвиг. — Ладно уж, — надулся тот. — Только учти, у меня оружие всегда при себе. Дернешься не так — и тебе конец. Пристрелю или ткну штыком в сердце. Далеко ты не убежишь, а вот нос сломать можешь…  И, присев перед ним, достав обыкновенную аптечку, начал совершать какие-то манипуляции. Поначалу Байльшмидт ещё испытывал страх — вдруг яд вколет или что иное, но Иван действовал совершенно спокойно, будто бы нет в пятистах метрах отсюда вражеского лагеря и будто не немецкий солдат сейчас лежал перед ним. Алый цвет в отличии от красного более приближен к оранжевому, потому и доверия в нём больше. Алый цвет часто слишком доверяется и может совершить серьезные ошибки, получить вред от обстоятельств, которые вслед за этим пойдут. Но он никогда не решится на подлое предательство и бесчестие. Алый — цвет истинного благородства, взаимовыручки и крепкой дружбы. Как изменился этот человек, которого Людвиг видел лишь раз и с которым даже толком не говорил. Взгляд у него был уверенным, каким-то веселым, будто бы не было за плечами целого года жестокой войны, будто бы встретил он сейчас старого друга, а не противника, которого надо уничтожить. Возможно, дело было в том, что при нём имелось оружие, а вот немец оставался без него. Но нет, здесь было нечто иное! Иван, напевая под нос «Катюшу», заканчивал с лечением, перевязывая ему раны. То ли руки его были какими-то волшебными, то ли подействовали лекарства (или даже успокаивающее действие яда), однако боль быстро отступала. — Послушай, — нерешительно начал Байльшмидт. — А можно мне.. к вашим, к советским? Брагинский удивленно глянул на него. — Зачем это? — в темных его глазах мелькнуло подозрение. — Надоела мне эта война, зря мы её развязали. Я по дому соскучился… понимаешь? У меня там мать… Тебе вот не надоело без толку биться? Вам, русским, чего ещё хуже? Сдали бы Москву, да и… Иван расхохотался так громко, что Людвиг испугался — как бы не услышали свои. — Странный ты, фриц, — кашлял он в пыльный рукав формы, маскируя смех. — То дезертировать рвешься, то о капитуляции просишь… А не отступаем мы, потому что это земля наша родимая, мы её никому не отдадим и не отдавали. И брату вашему тоже ловить здесь нечего. Вспомните «успех» Наполеона — мигом воевать расхотите. Москва — сердце наше, мы его собой прикроем, до конца стоять будем. Говорил он это всё таким поучительным тоном, всё так же улыбаясь и проверяя бинты, поправляя на голове фуражку, что Байльшмидт не уставал за ним наблюдать с видом ребенка, которому открывают мир. — Так ты теперь сержант… — произнес он, оглядев русского с ног до головы. — Завидуешь? — хохотнул опять тот. — Нет, — ответил тот. — Что будешь делать? Думаю, у твоих солдат возникнут вопросы по поводу этого. Он указал на повязки. — А что ты предлагаешь? — осторожно поинтересовался немец. — Беру тебя в плен, — усмехнулся Иван. — Поднимайся. — Оружие мне не отдашь? — Нет, конечно! Брагинский наивно посмотрел на Людвига. — Хорошо… Байльшмидт понял, что спорить здесь чревато. — И куда мы пойдем? — спросил он. — К моему командиру, куда же ещё, — ответил русский. — Там решим, что с тобой делать. Учти, у меня люди суровые, могут и пристрелить за неподобающее поведение. — Ты так легко мне доверишься? — А что? Конечно, ты можешь перерезать мне глотку во сне, однако это будет уже на твоей совести. Ты же порядочный человек? Иначе зачем ты меня спасал тогда, год назад? — Действительно, зачем… — Я всё слышу, Байльшмидт. Чудеса, что ещё не оглох от обстрелов. Только путь неблизкий, да и твои ребята рядом совсем. Обопрись на меня. — Если нас схватят… Иван впервые сделал серьезное лицо. Он вновь поправил фуражку и произнес: — Там разберемся. Возражать Людвиг больше не осмеливался, взялся за крепкую сильную руку и с её помощью поднялся с травы. Идти было больно, но сейчас он только думал о том, как бы заслужить доверие русских командиров и по окончанию войны возвратиться домой. Он не называл это предательством. Он просто устал. *** Алый очень любит крепкую дружбу. Такая дружба остается навсегда, связь сохраняется и становится только сильнее. Алый защищает людей с подобными отношениями, покровительствует им. У алого нет таких понятий как «приятель» и «самый лучший друг». Он принимает любых людей и все они становятся одинаково ему близки. Однако если алый что-то теряет, он до самого конца помнит об этой утрате и если есть кто-то, кто в этом виновен, алый ему мстит. Россия или весь Советский Союз — не столь важно… Это бескрайняя страна под бескрайним небом с уходящими в бесконечность дорогами. Все города и села здесь похожи друг на друга. Все население одинаково — одинаковые женщины и дети, стоящие по обочинам дорог, у одинаковых колодцев, у одинаковых скотных дворов… Стоит колонне съехать с дороги на поле, приходится ежеминутно сверяться с компасом, ты ощущаешь себя мореплавателем в необозримом океане. Они с Иваном передвигались чаще всего ночью, днем засев в попадавшихся траншеях или случайных окопах, скрываясь в оврагах или простых ямах. В брошенных деревнях, ещё не уничтоженных немцами, сохранилось достаточно продовольствия для того, чтобы прокормиться во время этого нелегкого для раненого Людвига путешествия. Единственное, чего почти нельзя было пополнить — медикаменты. Приходилось, подобно стервятникам, копаться среди трупов солдат, погибших во время воздушных атак, чтобы что-нибудь найти. В уме Байльшмидт ругал своего русского-то ли товарища, то ли врага. Обе ноги, ловко проткнутые штыком, нестерпимо болели. Немцу неясно было, как он только идет прямо, не волочится по земле, не изнемогает. Наверное потому что уже просто не умеет по-другому. А Брагинский всё-таки умён — сначала ранил, а затем уж потащил к своим на переговоры. Точнее, в плен. Но Людвиг был рад и такому исходу событий. — Больно? — спрашивал русский время от времени. И усмехался. Не гадко, не жестоко. По-доброму, как-то извиняясь. — То-то. Зря ты за мной в кусты полез, фриц. — Откуда ты знаешь немецкий? — покряхтывая, поинтересовался тот. Они вновь шли под покровом темноты, но алая заря уже занималась вдалеке. — Книжку занятную дома нашел, когда мальчишкой был. Семья тогда особенно не нуждалась, продавать ни к чему. Да я и взялся за неё. Бабушка ещё помогала. Умная такая была, ух… — Надо бы тебе уроки по произношению давать. — После войны, если приживешься, что угодно давать будешь. Иван рассмеялся и весело подмигнул. Людвиг, не понявший намека, закивал. Русские, в начале войны было отброшенные на восток, всё дальше продвигались на запад. О их скорой победе пока ничего не было слышно, однако Людвиг чувствовал её сердцем. Что-то должно было произойти. И, по правде говоря, ему нисколько не было жаль. Может, всего чуть-чуть. Он только мечтал выполнить обещание, данное матери. Вернуться домой. — Кто тебя ждет дома? — спросил он Ивана, когда они укрылись в небольшой рощице, чтобы передохнуть. — Мама, да две сестрицы, — говоря, Брагинский шутливо загибал пальцы, как бы считая. — Олька и Наташа. Давно я их не видел. Целый год. Небось и не знают, где я сейчас, что я… Хоть похоронку не прислали ещё… Стой! Прислушайся! Байльшмидт навострил уши. И тут внутри него всё похолодело… Приближались чьи-то шаги. Несколько человек направлялось прямо к ним! Не представляя где спрятаться, они вдвоем заметались по поляне, Иван бросил Людвигу пистолет, а сам схватился за свою винтовку. — Готовься, — прошептал Брагинский. — Нет, — остановил его немец. — Стань за мной. — Что? — Скорее. Когда я скажу бежать, беги. — Но что ты… Шаги всё ближе. На поляну вышло несколько человек в немецкой форме. Все из отряда Людвига. Как? Как их могли выследить, найти? — Не стреляй, — попросил немец и Ивану, хоть и с трудом, пришлось опустить оружие. — Если только ты знаешь, что делаешь, фриц. — Я знаю. Один из немецких солдат выступил вперёд, держа пистолет-пулемет. Как знак скорой смерти. — Людвиг Байльшмидт, — начал он, — за дезертирство и попытку переметнуться на сторону врага вы приговариваетесь к расстрелу. Бежать некуда. Мужчина спокойно кивнул и вдруг бросил оружие на землю. Он поправил на себе форму. Бывшие сослуживцы с напряжением следили за ним. — Уходи, Иван, — тихо произнес Людвиг почти с болезненной нежностью и, вздернув вверх правую руку, крикнул, усмехнувшись на прощание. — Heil Hitler! Грянула очередь из пистолета-пулемета. Сверкнули изумленные темные глаза, но в туже секунду затрещали ветки и русский исчез из виду. Байльшмидт покачнулся и рухнул на землю, остекленевшим взором уставившись перед собой. Он не успел рассказать Брагинскому о том, что с недавнего времени поселилось в его душе. Что-то горячее и отчаянное, что-то, ради чего стоило бы продолжать жить. Он спас Ивана ещё раз. Последний раз. Алый — это символ праведных мук. Алый — как великая жертва. И память о ней не исчезнет никогда у того, ради кого она была принесена.