Цвет

Людвиг проснулся от того, что привычное тепло под боком вдруг куда-то исчезло. И действительно, другая половина кровати, где обычно спал Иван, была пуста. Собственно, их кровать никогда не разделялась на чью-либо половину. После трепетной ночи они почти всегда засыпали, плотно прижавшись друг к другу, не убирая руки с талии или плеча, потому что накройся они даже сотней одеял, без родных прикосновений никогда не будет так тепло. Без прикосновений, без привычной игры в гляделки, когда знакомые лиловые глаза с нежностью осматривают, будто снова ласкают. Такой теплый взор мог быть только у Ивана. У его Ивана. Когда губы Людвига сами тянулись к губам русского, когда хотелось целоваться пока не надоест, крепко держа его в своих объятиях — в кабинете, скинув ненужные больше документы со стола; в спальне, куда Брагинский частенько его заманивал; в гостиной, удобно устроившись с попкорном чтобы смотреть фильм. Однако их планы обычно всегда срывались из-за совсем, казалось, пустяковых вещей. Иван клал голову на колени Байльшмидту, терся об них, мурлыкая как самый настоящий кот и шептал нежные слова, блаженно прикрыв веки. Как приятно перебирать пальцами его мягкие светлые волосы и затем тянуть к себе, напрочь забыв про ожидаемую премьеру. В конце концов, кому в таких случаях нужен телевизор? Недовольно выругавшись и для верности ещё пощупав рукой по помятому одеялу, Людвиг всё-таки нехотя поднялся с постели и заспанно уставился в окно. Раннее утро. Его любимая пора. Время, когда можно почувствовать аромат чудесных блинчиков, которые готовит Брагинский, поднимаясь ни свет ни заря. И всё только для него, для Людвига. Потому что Ваня прекрасно знал, как много приходится работать Байльшмидту. Но он знал также, как ему помочь. А помочь можно отличным завтраком и ласками. Может, и чем-то большим… Черт подери, ради этого человека Людвиг мог остаться дома когда угодно, мог бы делать всё за него, лишь бы Иван был счастлив рядом с ним. Ведь как не отдать ради своей любви всё, что у тебя есть? Как можно однажды проснуться и осознать, что дом пуст, что рядом теперь никого нет? О, это было самым ужасным кошмаром… Теплый май. За окном росла сирень и её ветви с ароматными бутончиками обычно всё время норовили пробраться в комнату. Часто против этого даже не возражали. Солнце только поднималось, а птицы уже щебетали, хоть и не слишком громко. Дул прохладный свежий ветерок — это с реки, что протекала рядом. Чистая, прозрачная, несущая свои воды вперёд, с зелеными берегами, которые давно уже облюбовал камыш. Рыбачить там — одно удовольствие, что уж говорить о простом лежании на траве. И тихо кругом, ни души. Или никто ещё не проснулся… Людвиг называл такие утра белыми, потому что всё вокруг действительно казалось ему ослепительно белым. Другим людям небо видится чисто-голубым или укрытым серыми тучами, а у Байльшмидта каждый раз всё новое. Только в мае, когда пышность природы достигала своего апогея, всё вокруг становилось таким необычным. Идёшь, бывало, на прогулку, а над тобой и вокруг тебя всё белое-белое, как молоко или сахар, или как лист бумаги, на котором ещё ничего не написано, но обязательно что-то появится. Белый цвет символизирует мир, чистоту, невинность, божественность, справедливость, счастье, свежесть и легкость. Главными ассоциациями с белым цветом являются небесные светила, дневной свет. Белый цвет можно понимать и как не имеющий цвета, и как соединяющий все существующие цвета спектра света. С древних времен белый цвет означал союз, перемирие, добрый путь и сильную волю. Этот цвет означает символ чистоты и непорочности, так как не имеет в себе другого цвета. Именно поэтому невесты во время бракосочетания одеваются в белые платья. И именно белый Людвиг считал цветом Ивана. Он нашел Ивана на кухне за столом, где как и всегда стояла тарелка с дымящимися блинчиками. Брагинский вновь сел перечитывать своих классиков, даже не заметив на пороге возлюбленного. Русский выглядел забавно — забыл даже снять фартук, закинув ногу на ногу, в одних штанах и милых тапочках. Присмотревшись, Людвиг понял, что у него в руках первый том «Войны и мира» Толстого. Надо же, как будто нельзя утром прочесть что-то получше… Иван время от времени зевал и лениво переворачивал страницы. — Доброе утро, — произнес немец, усаживаясь рядом и принимаясь за еду. — И тебе, — безмятежно улыбнулся русский и поднял на него свои фиалковые глаза. — Какие-то планы на сегодня? — Да никаких, — нахмурился тот. — А что? Может быть, ты… — Нет, — рассмеялся Иван. — Просто я тебя целую неделю не видел. Пропадаешь на работе, то одно то другое… И обо мне ведь надо помнить. — Я помню. Даже слишком часто думаю о том, как приду домой, как ты приготовишь нам отличный ужин и… — И согрею тебе постель? Улыбка Брагинского стала хитрее. Он даже отложил книгу. — Порой мне кажется, что Толстой тебе важнее, чем я, — надулся Людвиг. — Ты на вопрос не ответил, — напомнил ему русский и провел костяшками пальцем по щеке, шутливо делая вид, что собирается ударить немца. — Не говорить же, что лучше всего ты помогаешь мне под одеялом. — А если и так? — Неправда. — Ты меня не любишь, — понурился Брагинский. — Почему это? — Людвиг придвинулся поближе к нему и взглянул в аметистовые глаза. — Потому что врёшь, немчура. — Это ты врёшь. — Нет, ты врёшь. И смеешься над этим. — Когда я смеялся? — Вот сейчас! — Так… Немец рывком поднялся со своего места и, крепко схватив Ивана за руку, тоже заставил выйти из-за стола. Одна секунда — и русский уже был прижат к стене, а Людвиг нетерпеливо, однако легонько укусил его в шею и жарко прошептал: — Знаешь что я делаю с такими капризными, непослушными, самонадеянными мальчиками? Я их наказываю. Жестко. Но ради тебя побуду нежным. — Неужели? — съязвил Брагинский, за что тотчас же был вовлечен в жадный поцелуй, на который немедленно ответил. Ему всегда нравилось целовать Людвига, казаться этих сухих аккуратных губ, чувствовать их вкус, такой пряный и сладкий как горячее вино, такой, от которого просто невозможно отказаться, как невозможно отказаться от ласковых прикосновений ладоней с грубоватой мозолистой кожей. И целоваться всегда так, словно это их последний раз, но в то же время думать: «Вот он я, чего же ты так боишься? Почему так отчаянно обнимаешь меня за плечи, не хочешь отпускать даже на секунду?». Чужой язык властно проник в рот, изучая все уголки, сплетаясь с языком Ивана, и от этого всё тело как будто пронзали маленькие молнии. Воздуха не хватало, но какая, черт подери, разница? Если они умрут, задохнувшись в поцелуе, то это будет самая желанная для них смерть. Осесть вдвоем на пол, прижавшись друг к другу и не отстраняться. Нет, ни в коем случае! И сейчас, когда Иван уже с трудом держался на ногах, вцеплялся пальцами в одежду Людвига, отрываясь лишь на секунду и моля о том, чтобы тот удержал его. Умоляя всем видом — особенно лиловыми глазами. Такой покорный теперь, отдающийся весь, без остатка. У них всегда было так. Они никогда не смогут жить вдали друг от друга — обязательно случится так, что один рванет к другому, поедет хоть на край света лишь для того, чтобы увидеть, не то что дать любовь. — Хочешь, чтобы я отнёс тебя и мы продолжили? — прошептал немец, припав к открытой шее Ивана губами и покрывая её нежными легкими поцелуями, каждый из которых казался русскому крошечным электрическим зарядом. — Чтобы я целовал тебя, касался тебя и ты увидел звёзды, оставаясь на Земле? — Хочу, хочу, — ответил Брагинский, запрокинув голову и жадно хватая ртом воздух. — Значит, так и будет, — Байльшмидт выдохнул ему это в губы и вновь поцеловал. В этом поцелуе не было ни горя, ни чувства вины, ни смерти. Только жизнь и счастье — и их хватало на них двоих. Никто из них не помнил толком, как они добрались до спальни — действительно ли Людвиг донес Ивана до ещё незаправленной, к счастью, кровати, или же они дошли так, не отрываясь друг от друга. Но одно немец точно запомнил — тело русского было таким горячим, что об него, казалось, легко можно было обжечься. Белое, без всяких изъянов, с нежной кожей, которой никто не имел права касаться кроме него, кроме Людвига. Нежно, с трепетом, ведь он пообещал быть ласковее, чем обычно. Легко целовать эти ключицы, спускаться ниже к груди, слышать безумное биение сердца и знать, что так происходит потому что рядом находится он. Взглянуть в фиалковые глаза, увидеть в них безмолвный вопрос и в ответ чуть сжать руку. — Люблю, — бормотал Иван, падая на постель. — Я знаю, — улыбнулся Байльшмидт и вновь поцеловал его, привлекая к себе. Их губы вновь встретились, а руки Ивана всё пытались расправиться с пуговицами на рубашке немца, но никак не могли. Брагинский что-то раздраженно рычал, стараясь хотя бы оторвать их к черту, лишь бы не мешали, а Людвиг усмехался в ответ на эту нетерпеливость и пальцы его зарывались в мягкие льняные волосы, сжимали и тянули почти до боли. Однако то было лишь напряжение — хоть бы не сорваться, быть ласковее, ведь Людвиг всегда считал Ивана чем-то хрупким, чем-то, что нужно защищать, пусть даже в этом нет нужды. Белый цвет характеризуется совершенством и завершенностью, демонстрирует абсолютное и окончательное решение, полная свобода для возможностей и снятие препятствий. Его фундаментальное качество — равенство, так как заключает в себе все цвета, они в нем равны. Он всегда вдохновляет, помогает, внушает определенную веру, дает свободу. — Я слишком люблю тебя, — прошептал немец, приникая к груди русского и покрывая её влажными поцелуями. — Не хочу оставлять на тебе засосов сегодня. Я хочу, чтобы ты был чистым. — А я хочу твою метку на себе, — Иван протяжно застонал и вздрогнул. Он лежал под Людвигом, вцепившись пальцами в скомканные простыни, ведь горячий юркий язык Байльшмидта вырисовывал на низу живота его настоящие древнегреческие руны, не останавливаясь ни на секунду. — Почему? — Людвиг рывком поднялся к нему и, не дав ответить, нежно поцеловал. В тот же миг он ощутил, как последние пуговицы, не выдержав натиска Брагинского, разлетелись где-то по кровати, но его это решительно не интересовало. Губы у Вани вечно обветренные, однако сладкие и приятные, податливые, а уж прижиматься к нему, в нетерпении сжимать эти плечи и спохватываться, что пальцы оставят синяки… Людвиг знал, что Брагинский не будет против, но не хотел, чтобы на этой бархатистой коже остались подобные следы. Рубашка мягко упала с него, обнажая сильное накачанное тело. Русский завороженно взирал на Байльшмидта и наконец его сухие горячие ладони медленно коснулись торса немца. Людвиг дернулся навстречу рукам. — Mehr… — сорвался с уст его почти молящий стон. — Я не понимаю твоего языка, — улыбнулся Иван. Жаркие его прикосновения будто нарочно легко пробирались к ремню брюк. Байльшмидт чуть прогнулся назад, позволяя русскому видеть всё. Любоваться мышцами, пальцами добираться до чувствительных мест и не верить в то, что эта красота в свою очередь принадлежит только ему. — Больше… Делай это больше… Людвиг не мог терпеть, не мог сдерживать эмоций, ведь эти волшебные руки творили нечто невообразимое. Как будто отлично понимали, когда и где нужно провести поглаживающим движением, а Иван улыбнется в ответ на новый, более громкий стон. — Поцелуй меня, — попросил он тихо. — Целуй меня всюду где пожелаешь. — Я хочу… так, — немец приподнялся и, опалив кожу русского обжигающим дыханием, легко прикусил мочку его уха. Брагинский задрожал, в блаженстве прикрыв веки. Он дышал рвано и часто, а сердце его колотилось как сумасшедшее, готовое выпрыгнуть из грудной клетки. Людвиг целовал его шею, попутно избавляя от штанов, слыша отдаленный щелчок застежки ремня, он спускался ниже и ниже, играя с сосками и довольно усмехаясь, замечая как краснели щеки Ивана, как судорожно дернулась его рука, стремясь растрепать зализанные волосы Байльшмидта. Тело русского напряглось, он лежал на постели, закусив губу и тихонько постанывая. — Как античный бог, — прошептал он, взглянув на Людвига. — Видишь? Я — только твой… — Только мой, — прорычал немец и окончательно избавил их от одежды. — Не бойся, больно не будет… — Я… готовился, — признался Брагинский с хитрой улыбкой. Растрепанный, с алеющими щеками и искусанными губами, вспотевший, стонущий… Живой… Белый — настоящий цвет верности. Это цвет, который никогда не изменяет. Пусть даже он один, но он верен себе до самого конца. Белый — и есть цвет настоящей любви, ласки, заботы. Белый — цвет отчаянной нежности, которую отдаешь в самом сильном порыве. Смазка нашлась в ящике прикроватной тумбочки. Крепко поцеловав Ивана, Людвиг медленно проник в него, еле слышно простонав. Узкий, горячий, и главное — принадлежит только ему. — Не жалей меня, — прошептал русский, вцепившись с широкие плечи. — Я тебе обещал, — ответил Байльшмидт и сделал толчок, вновь припав к чужим сладким губам. Нежные прикосновения, мягкие толчки и тела, просящие разрядки - о, это было жарко как никогда. Не нужно быть грубым, чтобы была страсть. Не нужно оставлять отметины чтобы знать, этот человек - тот, кого ты искал всю жизнь и с которым тебе хорошо как ни с кем другим. Никто иной не подарит тебе себя, никто иной не пожертвует собой ради тебя. Обо всем этом Людвиг думал, двигаясь в Брагинском, слыша его хрипловатые, сводящие с ума стоны и понимая, что заключительный миг вот-вот наступит. И во всех их эмоциях не было ни капли притворства! В последний раз поцеловав русского в шею, содрогнувшись всем телом, сжав любимые плечи почти до отметив, Байльшмидт кончил. Иван догнал его через несколько секунд, излившись себе на живот, без остановки выдыхая его имя. Это было блаженство, это была истинная любовь… — Теперь я лгу? — прошептал немец, гладя Брагинского по растрепавшимся мокрым волосам. — Нет, не лжешь, — счастливо улыбнулся тот, укрывая их одеялом. — Я что-то не выспался сегодня… Хочешь уснуть со мной? — Сейчас ведь утро. — Неважно. Неужели ты упустишь возможность побыть со мной в этой чудесной теплой постели после хорошего секса? — Действительно, как я не подумал? Людвиг мягко коснулся губами лба Вани. — Спи, — произнес он тихо. — Я приготовлю нам сегодня ужин, когда проснемся. Русский кивнул и, крепче прижавшись к его груди, закрыл свои прекрасные лиловые глаза. Байльшмидт вздохнул и сам не заметил, как погрузился в сон.