Цвет

Людвиг просыпается от утренних звуков за окном, распахнутым настежь. Он нежится в нагретой постели, вертится с боку на бок, пытаясь устроиться как можно удобнее, но всё равно утопает в мягком матрасе и тихо усмехается, когда слышит скрип двери. Что-то мягкое, шурша по полу, прошлось по комнате и запрыгнуло к нему на кровать. Кот, русский голубой. Немец гладит животное, почесывает его за ухом и вслушивается в довольное мурлыканье. Этот красавец Васька принадлежит России. Сам Иван ещё не проснулся, так как привык спать по выходным до десяти часов. Сейчас же только полвосьмого. Обычно Брагинский вскакивает ни свет ни заря, спеша уладить все дела, коих в последнее время было предостаточно. Но сегодня они оба могут отдохнуть от рутины. Особенно сам Германия, который просто-напросто решил проведать близкого друга и провести с ним выходные хоть раз. Давно они не встречались вот так. Утром местность возле дома Ивана особенно живописна. Не важно, какое время года — зима, весна, лето или осень, — здесь одинаково красиво и уютно. Дом стоит прямо рядом с лесом, а недалеко течет река, в которой Брагинский ловит необыкновенно вкусную рыбу. Именно сейчас, когда солнце уже почти взошло, её воды окрашиваются в желтоватый цвет, похожий на расплавленное золото. Мелкие волны даже блестят, привлекая внимание. Так приятно выйти на заднюю террасу, залитую ярким светом. Потянуться, улыбнуться ласковым лучам, падающим на лицо, но не ослепляющим, а как бы очищающим тебя от неприятностей и проблем вчерашнего дня. Людвиг знает, что на несколько километров вокруг никого кроме них нет. И это тоже придает этому месту своеобразное очарование. Нетронутая природа, чуть тронутые осенними красками деревья, ещё с густыми кронами, но постепенно переодевающиеся в янтарные наряды. Утром здесь тепло и Германии нравится чувствовать его на своей коже, видеть, как сам он вроде бы тоже становится не таким бледным. Более живым, более настоящим. Прекрасный шелковый ковер из застилает березовые доски так плотно, что ступая по ним босыми ногами Людвиг ощущает несказанное облегчение. Он будто бы парит в воздухе, не чувствуя собственной тяжести. Сейчас в лесу все становится сказочным и необычным. Багряные листья осины похожи на спелые яблоки, желтые листья ивы на кораблики, а листья клена на золотые звезды. Желтого здесь больше всего. Не такого раздражающего, чересчур яркого. Скорее, слегка приглушенного, более мягкого и немного темноватого. Охра есть повсюду. Она проглядывает даже кое-где в траве. Порой Людвигу хочется зачерпнуть этих листьев и бросить их вверх, чтобы они, подобно дождю, сыпались на него, чуть задевали щеки, оставляя и на них немного охры. Солнечной, теплой, похожей на знакомое приятное прикосновение чьей-то руки. Одетый лишь в домашние штаны и футболку, немец медленно ступает по немного колючим доскам, своеобразной дорожкой спускающимся к реке. Как хорошо, что здесь никого нет. Вроде бы и тихое место, красивое, а живет тут только Россия. Но Людвиг не особо горюет по этому поводу. Будь тут куча народу, он бы испортил всю атмосферу. Байльшмидта-младшего и так устраивает. Неожиданно он сходит со своего маршрута и подходит к небольшому пеньку. Германия сует руку внутрь и нащупывает бумагу. Он с каким-то волнением вытаскивает свою находку. А бумага тоже мягкого, охрового цвета. Яблочный пирог без кусочка сыра все равно что поцелуй без объятий. Людвиг снова слабо улыбается. Иван везде оставляет эти крошечные записки. И это своеобразный намек на то, что русскому хочется сладкого. Или на что-то иное. Это была только их игра. Каждый из них искал в казалось бы самых обыкновенных предметах завернутые в трубочку бумажки, на которых были написаны самые разные, на первый взгляд, глупости. Однако лишь они двое действительно понимали друг друга. Он прячет листик в карман и продолжает спускаться вниз. Просыпаются птицы, просыпается весь животный мир. Германия останавливается ненадолго, любуясь сверкающей внизу рекой. Свежий прохладный ветер дует ему в лицо, принося откуда-то запахи нежных цветов и хвои. Он оглядывается на дом и, вздохнув, направляется к маленькому причалу, где на воде медленно покачивается привязанная лодка. Именно на ней Иван любит порыбачить, отправляясь к небольшому островку в середине, где в полном одиночестве наслаждается природой и быстро, как по волшебству, вылавливает одного карася за другим. «Не знаю что это, но мне здесь слишком нравится, — думает немец, закатывая штанины и опуская ноги в холодную воду. — Навевает воспоминания… Когда-то я был никем. Поднимался, восставал, учился быть тем, кто я есть. Страной. Я живу вечно, и в тоже время боюсь умереть. Каждая моя оплошность, даже самая крошечная, вселяет в меня страх, если не ужас. И только на этом самом причале, сидя вот так и наблюдая за тем, как течет река, я по-настоящему успокаиваюсь. Мне страшно, но в то же время я уверен, что завтра будет лучше, чем вчера.» Желтый лист, плывущий по воде, задевает его ногу и Людвиг следит за ним, пока тот не скрывается где-то за поворотом. Он ложится прямо на березовые доски, устремив взор в голубое небо. Воздух чистый и прозрачный, немного пахнет прелой опавшей листвой из леса, немного чем-то пряным и почему-то дождем. Байльшмидт-младший прикрывает веки, а затем резко открывает глаза. Из-за этого ему кажется, что ослепительное осеннее золото окружает его повсюду. Он искренне радуется вновь выглянувшему солнцу, поднимается с причала и спускается к самому берегу. Вода здесь кристально чистая, что кажется, будто её можно пить. Конечно, на такие эксперименты немец пока не отваживался, но он зачерпывает немного влаги и умывает лицо, слегка вздрогнув от резкого холода. А затем направляется назад, к дому, из окон кухни которого чувствуется аромат свежих булочек. Неужели Иван поднялся раньше обычного? — Доброе утро, — приветствует его Брагинский, когда немец поднимается на террасу и принимает предложенную чашку с горячим шоколадом. — Как спалось? — Неплохо, — бурчит Людвиг, смешно хмурясь и пытаясь скрыться с пытливого взора лиловых глаз с помощью чашки. — Где был-то? — зевает Иван, вставая рядом и глядя на кружащиеся в воздухе листья, поднятые порывом ветра. — Гулял, — Германия улыбается и сжимает спрятанный в кармане листок. Они садятся за столик, располагавшийся здесь же, на террасе. Россия ускользает на кухню, после чего возвращается с тарелкой дымящихся булочек. Румяных, мягких, только что из печи. Они почти такого же цвета, что и янтарный осенний пейзаж вокруг. Охра незаметно закралась и в них. Людвиг чувствует, что ему нравится этот необыкновенный оттенок. Он берет одну и с наслаждением вдыхает приятный аромат выпечки. Ему кажется, что даже она пахнет осенними листьями и дождем. — Говорят, что три самых прекрасных запаха — запах булочек, кофе и страниц новой книги, — произносит Иван. — Как тебе такое утверждение? — Я не думаю о всяких утверждениях, — хмыкает Людвиг. — Булочки могут быть вкусными, кофе тоже, а книга может быть интересной. Это всё, что нужно. Не стоит усложнять. — Ты как всегда в своем репертуаре, — Брагинский легко сбрасывает с поверхности стола упавший янтарный лист. — Честно, ты хоть иногда бываешь как все нормальные люди? — А разве я не нормален? — печально улыбается Германия, продолжая смотреть на блестящие воды реки. Иван молчит, дожевывая булочку. Затем он проглатывает и, как будто ничего не случилось, говорит: — Люблю осень. Всё такое желтое. Спокойное. — Это не желтый, — отрывисто произносит Людвиг. — Не простой желтый. Это охра. — Тебе лишь бы порассуждать, — смеется Иван, откидываясь в своё кресло. — Это полезно, — фыркает немец. — А тебе лишь бы подсолнухи собирать и целыми днями ничего не делать. — Кто так сказал? — возмущается русский. — Я, — Людвиг ухмыляется и швыряет в него листочком. — Ненавижу тебя, — лепечет Россия, смотря как тот плавает у него в чашке. — Вот так спасибо. — Прости, — Байльшмидт-младший не чувствует ни капли раскаяния. Он с удовольствием созерцает Ивана, готового, кажется, лить слезы по утопившемуся в шоколаде листочку. Немец переводит глаза на реку, на воду, где покачиваются янтарные частички великолепного ковра. На голубом небе появляются облачка. — Наверное, скоро дождь начнется, — Иван снова жует очередную булочку, взяв её с еще большой горки таких же, до сих пор горячих, что можно обжечь пальцы. Да, Брагинский отлично управляется с готовкой. Женушка… — Вкусно, — смущенно бормочет Германия, уплетая завтрак. — На здоровье, — и Иван улыбается своей привычной милой детской улыбкой. Искренней. Теплой, как само солнце. И тут что-то щелкает в мозгу Людвига. Он резко подается вперед и касается губ Брагинского своими, стараясь не спугнуть. Они хранят привкус сладкого шоколада. Немец целует его. Целует так нежно, насколько может, чтобы не сорваться. Русский не сопротивляется, а только растерянно хлопает фиалковыми глазами. И тем не менее, через пару секунд неловко, как-то смущенно отвечает Германии, медленно перебираясь со своего кресла к нему на колени. Щеки Ивана розовеют, он сам ведет себя точно девица, но Байльшмидту-младшему это нравится. Нравится, когда Россия подчиняется ему, позволяя притянуть себя за шарф еще ближе, еще крепче, чтобы ни миллиметра не осталось между телами. Ему нравится, как Брагинский реагирует на прикосновение к своим мягким льняным волосам. Вздрагивает и прижимается к немцу, не отстраняясь. Людвиг чувствует, как что-то чиркает по его руке. В тот же миг, на террасу врывается настоящий охровый вихрь. И даже он не заставляет их оторваться друг от друга. Оказывается, это начался листопад…