Цвет

В скором времени кэб выезжает на проселочную дорогу, оставляя позади себя сонный Эксетер. Он движется не слишком быстро, словно кучер специально не гнал лошадь, чтобы его клиент мог вдоволь насладиться здешними пейзажами утренних болот, что располагались совсем недалеко от места, где проходил путь. Рассвет нежно-розовыми росчерками украшает это тихое место, превращая казалось бы безобидные лужайки, украшенные цветами, в настоящее чудо, которое не смог бы в должной мере передать ни один художник. Всё здесь с рассветом приобретает розоватый оттенок, даже воды небольшой реки, сероватый кусочек которой виден с дороги средь холмов. Облака словно бы становятся пушистее и мягче, и кажется, что по небу плывут не они, а какие-то подушки, лежать на которых было бы приятнее, чем на любой самой комфортной перине. И даже голые ветви деревьев, что успел ободрать осенний восточный ветер, в этом цвете кажутся не такими острыми, угрожающими или неприятными. Слабые лучи солнца приятно греют холеное лицо герцога, что довольно разместился в том самом кэбе и любовался красотами Девоншира. Он не улыбается, во многом потому, что смертельно устал за время поездки. Черты его лица были резки, но благородны и красивы, как раз такие, что присущи дворянину его уровня. У герцога светлые волосы, зачесанные назад, такие, что на солнце сверкают, придавая его виду капельку таинственности, а уж голубые глаза, пронзительные и яркие, могли усмотреть даже самую маленькую, затаенную ложь. Редко кто может увидеть его улыбку, редко кто удостаивается пристального внимания этого мужчины. Он величав и красив, молод и богат. Богат настолько, что может позволить себе путешествие в любую страну, а поскольку лишь это занятие доставляло ему наибольшее удовольствие, то господину Людвигу фон Байльшмидту не нужно было беспокоиться о средствах. Несколько дней назад он прибыл в Лондон, а затем направился прямиком в графство Девоншир. Не сказать, что у герцога имеются неотложные дела в этом уголке. Здесь живет его старинный друг, у которого он и решил остановиться, пока будет в Великобритании. Кэб сворачивает еще раз и по сторонам наконец появляются размытые очертания сооружений. Окрестности Эксетера славятся своими удивительными видами, а поскольку герцог страстно увлекается и фотографией, то не упускает возможности побывать тут. Дома становятся больше, сады вокруг них роскошнее. На улицах почти пусто, так как время подъема для многих еще не пришло. Лишь изредка промелькнет где-то слуга-мальчишка или случайная служанка, что с утра немедленно приступают к своей работе. Жизнь в поселении просыпается медленно, но Людвигу нравится эта ленивая медленность, хоть сам он лодырей и не переносит. Он вслушивается в стук копыт и фырканье лошади, наблюдая как в окна бьют розовые лучи и падают на землю, где тени деревьев становятся еще более выразительными и прекрасными, а ветви их кажутся более причудливо изогнутыми. Бархатный свет заливает всё вокруг и герцог с какой-то грустью вспоминает Берлин, куда не возвращался уже полгода. Все-таки желание повидать весь мир не может вытеснить тоску по Родине. Впрочем, пока бразды правления процветающим имением в руках старшего брата, Людвигу не о чем волноваться. Пусть наследник и не он, но кто же сказал, что ему не дозволено заниматься любимыми делами? Герцог даже рад тому, что стоит в очереди на наследование не первым — власть всегда была ему несколько чужда, а ко всеобщему подобострастию он относился скорее с холодностию, чем с привычным равнодушием, как будто так и надо. Фон Байльшмидт никогда не делает поблажек никому, но в то же время это качество удивительно сочетается с его умением видеть прекрасное в простых, на первый взгляд, вещах. Например, в Девонширском рассвете, который происходит здесь каждый день. И это отнюдь не делает его менее завораживающим. Как не делает и знаменитые болота менее опасными. Герцог вновь обращает взор на пустынную, казалось бы, дорогу. Но нет. По ней не идет, шагает удивительно легко человек, который радикально отличается ото всех, кого видел здесь Людвиг. Незнакомец высок и широкоплеч, посему фон Байльшмидт не удерживается от усмешки, глядя на его дорогой, но, казалось бы, нелепый пиджак. На самом же деле человек смотрится в нем довольно хорошо, несмотря на телосложение. Он статен и силен, это видно сразу и герцог даже засматривается на него, стараясь хотя бы угадать, кто же он. Явно не местный, возможно, приехавший откуда-нибудь издалека. Он двигается не быстро и не медленно, размеренными шагами, а его лицо… Людвиг внимательно вглядывается, при этом стараясь делать вид, что не обращает на так внезапно заинтересовавшего его прохожего внимания. Лицо тоже имеет отличия. Круглое и румяное, на которое удивительно прекрасно падает розоватый свет, делая его мягче и даже большой нос с горбинкой не так сильно выделяется из общей картины. А ведь именно такие носы считались признаком того, что в человеке есть королевская кровь. Но глаза… Поразительные, ни на что не похожие глаза. Лиловатые, будто прелестные редкие цветы, поминутно меняющие оттенок с нежного фиалкового на пронзительный аметист, который оставляет в душе неизгладимый след. Незнакомец постукивает тростью по дороге, но герцог сразу же замечает некоторую неуверенность, с какой он делает это. Очевидно, что трость здесь для своего владельца явно лишняя. Зачем же он таскает её с собой? Фон Байльшмидт хмурится и отворачивается. Однако стоило ему сделать это, как вдруг он слышит прекрасный тенор, как раз с той стороны, где идет странный джентльмен. Этот голос заставляет Людвига вздрогнуть то ли от неожиданности, то ли от необъяснимого секундного восторга. Он закашливается и пропускает обращенный к нему оклик или вопрос (он и не понял) мимо ушей. Но из вежливости переспрашивает на английском, благо учил этот язык вместе с французским, как полагалось детям дворян: — Извините, сэр? — Доброго утра вам, милейший! Акцент у незнакомца довольно сильный, поэтому герцог сразу же догадывается о том, откуда этот человек. Это русский, сомнений быть не может. — Спасибо, и вам, — сдержанно отвечает немец и видит, что кэб равняется с идущим и тот не думает отставать. Людвиг полагает, что этим всё и ограничится, но гуляющий продолжает беседу: — Что-то рано вы выбрались в поездку. Дела срочные? Здешние места очень красивы, а вы явно не отсюда. Не пожалейте пары деньков, посмотрите тут всё. Много интересного найдете. — Как вы узнали, что я не местный, сэр? — герцог хочет улыбнуться, но сдерживается. Ему очень нравится, как нежно-розовый свет ложится на лицо собеседника, на его совсем немного загорелую кожу приятного оттенка. Немец с удовольствием отмечает, что даже очи незнакомца приобрели другой цвет из-за красок рассвета. Необыкновенно мягкий и ласковый, как прикосновение родной матери. Неизвестный вдруг улыбается и практически обезоруживает фон Байльшмидта. — О чемоданах-то вы и забыли, — напоминает он. — Я увидел, решил посоветовать вам побыть тут немного. Место пречудеснейшее. — А что же вы? Уже всё повидали? — герцог приподнимает бровь. — Я? — и Людвиг наблюдает молниеносную перемену — русский дворянин приобретает более серьезный вид. Он хмурится и немного поджимает губы. — У меня дела в Девоншире. Поэтому времени на любование местностью не так много, что печально. Вы из самого Эксетера едете? — Да, прибыл туда вчера вечером, на поезде. — Что ж, удачно вам провести ваше время. Не забудьте о моем совете, посетите… Дальнейших слов герцог не хочет слушать, так как почему-то чувствует усталость от такой беседы и тихим голосом просит кучера ехать быстрее, пообещав добавить к оплате несколько монет. Тот щелкает кнутом лошадь и кэб уносится вперед незнакомца, подняв в воздух густые клубы пыли. Фон Байльшмидт откидывается на кожаные подушки и вздыхает. Затем он переводит взгляд на солнце, что поднялось достаточно высоко, осыпая лучами землю, дома и те, стучась в стекла окон, проникают в комнаты. Людвиг вдруг ощущает непривычный укол совести, ведь он даже не попрощался с человеком, что первым из всех знакомых немца отважно начал с ним разноцветным. Такой невежливости он никогда не проявлял. Залившись краской, он глядит на маленькую березовую рощицу, что чуть в стороне от домов. Рассвет заканчивается. Нежные розовые прикосновения уходят и вместо них появляются те самые яркие и еще горячие, из-за которых появляется тот самый загар, который так не может терпеть на себе герцог. *** — Людвиг. — Артур. Они стоят друг напротив друга и улыбаются, радуясь долгожданной встрече. Артур Кёркленд, ни капли не изменившийся за последние два года, довольно стройный, молодой человек в дорогой шелковой рубашке и жилете, со всклокоченными светлыми волосами и невероятно густыми бровями, жмет герцогу руку и осматривает его с ног до головы. — Как процветает ваше графство? — спрашивает немец, когда они проходят в большую гостиную особняка англичанина. Всё здесь сделано в средневековых традициях — рыцарские доспехи у стен отражают яркое пламя огромного камина, что один освещает все вокруг, да так, что и лампы не требуются. На стенах висят портреты представителей рода Кёркленд. Их довольно много, так много, что несколько портретов уже висят не здесь, в гостиной, а в длинном коридоре. Артур любит роскошь и всегда покупает себе всё самое лучшее. Лица предков, заносчивые и немного потемневшие, взирают на герцога, и от десятка таких живых и умных глаз ему становится немного не по себе. Впрочем, он вполне спокойно принимает приглашение Артура сесть и наблюдает, как тот железным тоном отдает приказы суетившимся подле них служанкам. Им приносят чайный сервиз и англичанин разливает напиток по фарфоровым чашкам, когда прислуга удаляется заниматься своими делами. — Благодарю, всё хорошо, — отвечает граф, ставя чашечку на блюдце. — Что же привело вас ко мне, дорогой друг? Вы не уведомили меня письмом, но я, разумеется, рад видеть вас целым и невредимым и почту за счастье принимать вас в своем доме. Дороги Девоншира в последнее время не самое лучшее место. — Я путешествую, — Людвиг вздыхает. Его глаза вдруг задерживаются на изящном бледно-розовом шарфе, оставленном кем-то на соседнем кресле. Этот оттенок точно бы подошел… В голове герцога сразу же просыпаются воспоминания об утреннем прохожем. Он закашливается. — Поэтому решил остановиться у вас. Разумеется, ненадолго. Мой путь еще долог. Столько открытий ожидают впереди. — Ах, родной Девон… — Артур предлагает гостю папиросу, но Людвиг отказывается и Кёркленд закуривает сам. — Вот за что я люблю свою землю — здесь тихо и спокойно, никогда не происходит чего-то необъяснимого. Я не рвусь отсюда и на меня накатывает печаль, когда приходится по разным причинам покидать поместье. — Мое герцогство тоже важно для меня, — немец говорит, но не в силах отвести глаз от шарфа. — Это привычное чувство, когда обладаешь чем-то довольно долгое время. Привязанность. Да, так оно и есть. А чей это шарф, позвольте спросить? Ваш? Он указывает на кресло. — Нет, — отвечает Артур. — У меня в доме еще один гость. Из Российской Империи, князь Иван Брагинский. У нас свои дела, сами понимаете. Это его вещица. Красивая, верно? Он немного прост по нашим меркам, Людвиг. Вы найдете его… весьма забавным. — Действительно? — герцог заинтересовывается. Он пьет чай и жадно рассматривает одинокий бледно-розовый шарф с длинными кистями. — Его приравнивают к дворянам, высшему сословию, — граф затягивается и выпускает колечко дыма. — Но ведет он себя как неотесанный русский мужик. Видели, наверное, бывали там? Эти крестьяне… Настоящий скот. — А вам не приходило в голову, что в этой простоте есть свое очарование? — Очарования в русском мужике как во мне русской крови. То есть абсолютно нет. А князь Иван… Это обыкновенная взаимопомощь. Дружбы между нами как таковой не существует. А вот, кажется, и он. Где-то в холле закрывается дверь. Раздаются легкие шаги и Людвигу кажется, что где-то он их уже слышал. Он с интересом смотрит на дверной проем, горя желанием увидеть «князя-мужика». И через несколько секунд в гостиную входит… тот самый разговорчивый прохожий, которого герцог встретил утром. Фон Байльшмидт молчит, в искреннем удивлении взирая на русского дворянина. Тот в свою очередь, казалось бы, нисколько не удивился. Он улыбается своей бесподобной открытой улыбкой и разводит руками: — Мир тесен, господа. Людвиг непонимающе хмурится. Неужели он — и есть тот самый князь? Желание посмеяться над какой-нибудь неудачей этого человека мгновенно пропадает. Ничего глупого не было ни в одежде князя Ивана, ни в его движениях. Они становятся плавнее и даже изысканнее, а сам дворянин вполне спокойно относится к неожиданному совпадению, крепко пожимая руку немца и от этого прикосновения герцог внезапно осознает, что запомнил этот взгляд лиловатых глаз навсегда. На всю свою жизнь. Взгляд детский и наивный, но притягательный, таящий в себе загадку, которую решительно никто разгадать не мог. И бледно-розовый шарф, тотчас же оказавшийся на шее князя лишь добавил неожиданной дружеской симпатии к нему. Быть может, этот цвет хранит в себе и нечто колдовское? *** — У вас был растерянный взгляд. — Я не отрицаю. Не каждый день проявишь невежливость к князю, а затем встретишь его в доме своего друга. — Я давно простил вас за ту оплошность. — Простили вы. Не простил я. Они прогуливаются по болотным тропинкам, как раз в час рассвета. Солнце поднимается медленно и лениво, делая лицо благородного князя то чуть оранжевым, то нежно-розоватым. Краски играют на его коже, одежде, в его фиалковых глазах, умных и все понимающих. Людвиг часто видит в них какую-то теплоту, видит железную волю и не может не восхититься, когда Иван рассказывает о своей земле. В Российской Империи Людвигу доводилось бывать, но всего лишь раз. Теперь же он абсолютно уверен в том, что эта страна хранит в себе куда больше, чем кажется на первый взгляд. И он готов посетить ее еще много раз. У Ивана высокий, но приятный голос, приносящий удовольствие и всегда интересно описывающий события и внешний вид тех мест, где они проходили. Ни дня с момента знакомства этих двух дворян не проходит без того, чтобы они не гуляли по утренним болотам Девоншира, любуясь рассветами и делясь друг с другом всем, что только имелось. На князе его любимый мягкий и легкий нежно-розовый шарф, поскольку в это утро довольно прохладно. Они идут вперед, замолкая лишь за тем, чтобы отдохнуть от бесконечного, казалось бы, потока слов. И когда наступает тишина, герцог просто не может не глядеть на Ивана. На его румяные щеки и нос, удивительно красиво очерченные губы и сверкающие аметистовые глаза. У Людвига перехватывает дыхание от какого-то детского восторга, он старается унять эмоции и еле подавляет их. Слишком сильно за эти несколько дней он стал привязан к этому «князю-мужику». — А ведь мы проходим в нескольких шагах от смерти, — хмыкает русский, смотря на розовеющее небо. — Трясины довольно опасны. — Вряд ли мы погибнем именно тут, — герцог вздыхает. — Я уезжаю завтра. А вы сегодня, верно? — Мой поезд отходит через пять часов, — отвечает Иван и на лицо его падает слабый луч солнца. — Прощаюсь с этими красивыми местами. — И куда же вы теперь? — интересуется неизвестно зачем фон Байльшмидт. — Домой? — Да, — печально улыбается князь Брагинский. — Дела не ждут. А что вы? — Я? — немец выдерживает паузу. — Отправлюсь на континент, во Францию. — Разве вам некуда вернуться, мой дорогой друг? — Конечно, есть куда. — Но почему вы так упорно хотите отсрочить свое возвращение? Герцог молчит. Пока не видит Иван, он часто моргает, стараясь прогнать непрошенные слезы, навернувшиеся на глаза. Они стоят и наблюдают за медленным рассветом, оба в твердой уверенности в завтрашнем дне. — Вот что, мой немецкий друг, — князь поворачивается к нему, снимает с себя бледно-розовый шарф и аккуратно протягивает его фон Байльшмидту, — возьмите. Это на память о чудесной неделе, которую мы провели. Не бойтесь, берите. Я уверен, что он вам пойдет. Оттенит ваше красивое… лицо… И он отворачивается. Легкий полупрозрачный шарф падает в руки герцога. Опять же незаметно для Ивана, Людвиг подносит вещицу к своему лицу и чуть вдыхает знакомый запах мятного масла. — Спасибо, — говорит он тихо. Они покидают болота. И только когда князь окажется в поезде, когда тот тронется с места, только тогда Людвиг поймет, что скрывал всё это время. Только тогда он развернет розовый шарф полностью и найдет там небольшой листок, на котором размашистым почерком будет выведено: «Когда пора возвращаться, судьба найдет способ тебя вернуть.» А потом начнется беспорядок и неожиданно нагрянет Первая Мировая Война. Они потеряют друг друга в этом водовороте событий и больше никогда не найдут. Ведь когда в Российской Империи произойдет революция, герцог Людвиг фон Байльшмидт так и не узнает, что же случилось с князем Иваном Брагинским. И на память останется лишь бледно-розовый шарф, листок с последними словами и разбитое вдребезги сердце.