Цвет

— Возьми голубой карандаш, — мягко просит его Иван. — Зачем? — Людвиг непонимающе смотрит на него. — Просто возьми, — смеется Брагинский и, аккуратно сжав его запястье, направляет его руку к органайзеру с пишущими принадлежностями. Германия не сопротивляется и послушно сжимает ярко-голубой карандаш. Они сидят у него в кабинете. Точнее, немец сидит, а Иван лишь склоняется над ним, таинственным шепотом указывая что делать. Русский вознамерился научить Людвига рисовать. Начали с малого — дома, пейзажи, предметы. А затем Россия вдруг потребовал, чтобы Германия взял именно этот цвет и рисовал только им. — Но ведь когда всё голубое — получается не так ярко, — бормочет Байльшмидт-младший, продолжая глядеть на свежий белый лист перед ним. — А ты любишь яркое? — приподнимает брови Брагинский, ненадолго отвлекаясь от тарелки с бутербродами, которая стояла рядом. Когда блондин было тоже тянется к ней, русский ударяет его по ладони и кивает на бумагу. — Рисуй, я сказал. — Да что мне рисовать? — уже раздраженно ворчит тот, нервно поправляя выбившиеся из зализанных назад волос пряди. Иван лишь пожимает плечами и вгрызается в бутерброд, отодвинув на всякий случай все остальные подальше от изрядно проголодавшегося Людвига. Так понадежнее будет. Хочешь есть — твори. Как говорится, кто не работает… Россия немного насмешливо смотрит на Германию, следит за тем, как его глаза беспокойно бегают по пока ещё девственно чистому листу, не зная где, как и за что именно приниматься. Немец нервничает, боясь выставить себя ничего не умеющим дураком, хотя прекрасно знает, что Брагинский никогда бы не стал над ним издеваться. Зачем ему проделывать тоже самое с другими, когда его самого долгие годы судьба испытывала на прочность отрешенностью и неприязнью остальных к нему? — Помечтай, — советует Россия. — Что может быть ярко-голубым? — Ну… Небо? — тянет Людвиг, безумно смешно нахмурившись и скрестив руки на груди. Он откидывается на спинку стула, устремив взгляд в окно. — М-м… Голубое… Вода? Лёд? — Лёд — и есть вода, только замерзшая, — качает головой тот. — Повторяешься. Минус один бутерброд из твоей порции. — Эй! — возмущается Байльшмидт-младший. — Так нечестно! — Вот если не хочешь, чтобы совсем крошки остались — думай, — подмигивает Иван и принимается за следующий сэндвич. Германия вздыхает и смотрит на улицу, где откуда-то издали то и дело раздается взрыв детского смеха и звук, который появляется, когда пинают футбольный мяч. Очевидно, малыши собираются по командам, чтобы сыграть. А немец всё размышляет, напрягает память из последних сил — что же может быть такого удивительного, манящего цвета, как голубой? Он вертит в пальцах карандаш, иногда случайно роняя его и грифелем немного пачкая бумагу. Голубой… В первую очередь, это — беспечность. Из-за него совершенно невозможно сосредоточиться и он не способствует развитию воображения. Возможно, именно по этой причине у Людвига в голове пустота. Он вздыхает и начинает перебирать все варианты, какие только у него имеются. Уилбур Смит написал книгу «Голубой горизонт». Незабудки бывают голубыми. Такими, что если на лепестке появится капелька росы, то она будет до того чистой и прозрачной, что захватывает дух. Этот момент, любование подобной диковинной красотой, словно бы прямо в цветке растут настоящие редкие сапфиры, хочется продлить на как можно большее время. Но ведь тогда он перестанет быть таким чудесным, таким неожиданным и редким мигом, как прекраснейшая лесная нимфа, чья стройная и точеная фигурка мелькнет среди стволов деревьев в вечернем мраке и вряд ли когда-нибудь появится перед тобой ещё раз. Она позволила тебе увидеть себя лишь на пару секунд, однако и эти секунды навсегда врежутся в память и больше не сойдут. Ты можешь проклинать себя за неосторожность и громкость, но от этого прелестная дриада не смилуется над тобой и её силуэт навечно останется воспоминанием, драгоценнейшим, ценнейшим более, чем самые огромные и блестящие бриллианты, изумруды и рубины. Ничто не сравнится с мгновением чуда. Настоящего чуда, от которого перехватывает дыхание. А ещё море бывает таким прозрачным, голубоватым, иногда бирюзовым. Таким смешением голубого и зеленого. Море Людвиг никогда не любил и не полюбит. Его военный флот в прошлом на море был довольно слаб, а при плавании у него начинается морская болезнь и он сутками не может выйти из каюты. Но теперь что-то иное есть в этом. Море никогда не стареет. Если сейчас, когда человечество выбрасывает отходы и прочее в воду, а она кажется чистой, то каким же было море тысячу, десять тысяч лет назад? Как узнать это? Наверное, подобное невозможно. Немец не может и представить себе подобного оттенка. Где же начинается конец моря? Скорее даже так: что люди имеют в виду, когда говорят: море? Огромное, ненасытное чудище или ту волну, что пенится у их ног? Воду, что можно зачерпнуть ладонью, или непроглядную бездну? Выражают ли они все это одним словом или под одним словом скрывают все это? Когда-то Германия был близко к нему и не понял, где оно. Море. Море… Оно завораживает, оно убивает, волнует, пугает, а ещё смешит, иногда исчезает, при случае рядится озером или громоздит бури, пожирает корабли, дарует богатствами и не дает ответов; оно и мудрое, и нежное, и сильное, и непредсказуемое. Но главное — море зовёт. Даже Людвига, который его на дух не переносит. А значит, и голубой цвет умеет звать. Голубой — символ верности, впечатлительности и привязанности. И Байльшмидту-младшему он в какой-то степени нравится, но когда речь идет о рисовании, немец категорически отказывается использовать этот цвет. Какой-угодно, только не голубой. Германия и сам не понимает причины. Точнее, он просто о ней не думает. В таких вещах он обычно сдержан и холодноват. Людвиг ещё больше хмурится и осматривает карандаш в своих руках. — Ну что? — вырывает его из водоворота мыслей Иван, дожевывающий уже четвертый бутерброд. — Процесс пошёл? — Не знаю, — раздраженно вздыхает Германия, отбрасывая карандаш в сторону органайзера. — Я хочу рисовать красным. Давай забудем про этот дурацкий голубой. — Нет, — шепчет Россия, сверкнув лиловыми глазами. — Ты будешь рисовать только голубым. И изрисуешь мне весь лист. А иначе я оставлю тебя голодным. И запру. — Ты мне угрожаешь? — несколько нервно смеется Людвиг, доставая пачку сигарет из кармана и закуривая. — Понимай как хочешь, — хитро улыбается Брагинский и легким, изящным и одновременно каким-то вкрадчивым движением достает голубой карандаш и мягко кладет его на чистую бумагу перед немцем. — Рисуй, Людвиг. Ну же, ведь это так просто. — Что нарисовать? — устало и в который раз спрашивает тот, спрятав лицо в ладонях. — Жизнь. Теперь русский взирает на него серьезно, даже пристально. Однако во взоре также читается и легкая усмешка. Как раз такая, которая побуждает, наконец, мозг Германии заняться своей важной для хозяина работой. Снова вздохнув, Байльшмидт-младший неуверенно подносит карандаш к бумаге. Слишком сильно прижимает грифель и тот с треском ломается. — Пытаешься вывести меня из себя? — смеется Брагинский, незаметно тоже выхватывая из пачки сигарету. — Точи и начинай заново. Не выйдешь из кабинета, пока не сделаешь. И без еды будешь оставаться тоже. Людвиг повинуется. Наконец, карандаш заточен ещё лучше, чем прежде. Немец только собирается провести линию, как русский вдруг останавливает его: — Подожди. — Что? — Германия недовольно взирает на него исподлобья. Внутри него уже всё кипит из-за этих дурацких уроков рисования, а в желудке пусто с самого раннего утра. А день близится к вечеру. Он пока не готов стать скелетом. — Нужно озвучить то, что хочешь сотворить, — шепчет наставительно Иван. — Что же это? — Это… Жизнь, — хмурится Байльшмидт-младший. — Молодец, хорошо запомнил, — Россия сладко улыбается. — Но увы — этот вариант со мной не пройдет, немчик. И он ощутимо оглаживает напряженные плечи Людвига, немного массируя. — Не надо, — почти жалобно просит тот, слабо дернувшись. — Тогда рисуй, — далее следует ласковое прикосновение мягких губ к уху. Германия чуть кивает и проводит карандашом волнистую линию, из которой собираются появиться легкие облака. Чуть наклонив голову. Уставившись на бумагу взглядом профессионала, критично относящегося к своим творениям, он медленно ведет руку дальше. Иван совсем близко, рядом, об этом свидетельствует опаляющее шею горячее дыхание, и этот факт не дает полностью сосредоточить внимание на рисунке. Людвиг дрожит, чувствуя приятные прикосновения. Он старается замаскировать это под обыкновенное волнение, но у него не очень-то получается. Его руки немного дергаются, а вместе с ними и злополучный карандаш, из-за чего мелкие детали выходят не такими как нужно. Брагинский и не думает прекращать свою пытку. Влажным розовым языком он проводит по бьющейся жилке на шее и Германия сдавленно выдыхает, вцепляясь пальцами свободной ладони в стол. Ему кажется, что он вот-вот упадет на пол. Он стискивает зубы, стараясь сдержать рвущийся наружу хриплый стон и, рассчитывая удовлетворить нетерпение России, дорисовывает небольшое голубое облачко с тенью. Наверняка оно очень мягкое и воздушное, как зефир. Как ласки Брагинского. По-другому эти вещи назвать было нельзя. — «Я хочу рисовать красным»… — дразнится Иван, бархатно смеясь. — Хочешь рисовать кровью и огнем, Людвиг? — Нет, — шипит Байльшмидт-младший, сам не замечая что уже подставляется под касания русского, его щёки горят, а сердце бешено бьется о грудную клетку, так, что становится больно. Сладостно больно. — Мой вариант ведь гораздо лучше, согласись, — ловкие пальцы России перебегают на его руку и направляют её, постепенно превращая цветные линии в спокойную гладь прозрачно-чистого голубого моря. — Посмотри, как красиво. Это творишь ты. Голубой — это цвет мечтаний и грез. — О чём же ты мечтаешь? — поднимает на Брагинского глаза немец. — О том, чтобы ты закончил с этим листом, — мурлычет Иван, — чтобы я мог накормить тебя и мы бы посмотрели какой-нибудь фильм. — А потом..? — Германия чуть улыбается, медленно отворачиваясь от стола. — Рисуй, я сказал, — его тихий смех ласкает уши и Людвиг подчиняется. На бумаге возникает голубая незабудка, неожиданно получившаяся так живо, что немец не выдерживает и осознает, что пользоваться таким цветом ему нравится больше, чем красным. Байльшмидт-младший понемногу увлекается. Иван рядом и от этого только сильнее хочется угодить ему, сделать изображение глубже, истиннее. Германия плавно водит рукой с карандашом по листу, а иногда к ней присоединяется и рука Брагинского, ложится на светлую кожу, скользит по ней поглаживающими движениями, направляет и от этого Людвиг сам пробует издеваться над русским, нарочно прижимаясь к нему сильнее, с удовольствием вдыхая легкий аромат весенних цветов и изумрудной хвои. Он начинает рисовать что-то новое. Иван замечает это и тщетно пытается понять что именно — это видно по его напряженному взору. — Что это? — спрашивает он. — М-м… — Германия думает и только потом отвечает. — Это глаза. — Чьи? — Брагинский вновь ласково целует его в ухо, зарывается носом в мягкие светлые волосы. — Просто глаза. — Нет. — Почему? — Посмотри внимательно, Людвиг. Просто глаза, говоришь… А нет. Глаза не умеют себя вести как надо. У глаз нет этикета. Глазам необязательно соблюдать приличия. Они — твои… И он снова сам ведет руку немца, линию за линией, движение за движением, оживляя немного прохладный взор на бумаге, в точности такой, который есть на всех фотографиях Германии. И лишь Иван видит в этом холоде заключенное пламя, бушующее внутри и дожидающееся своего часа. «Не хочу его терять, — проносятся мысли в голове Людвига одна быстрее и ярче другой. — Не хочу отпускать. Не хочу потом думать, что эти чувства и цвет, который свел нас вместе, были ошибкой, случайностью. Такое не может называться случайностью или мимолетным увлечением. Если это не любовь… Что же это тогда?» Голубой — цвет мечтаний. И у него есть умение раздвигать пространство. Там, где есть голубой цвет, или какие-то его оттенки, возникает ощущение того, что течение времени значительно замедляется. Голубой — цвет чувствительности. Когда смотришь на него — кажется, что он просит заглянуть внутрь себя. — Какого же цвета было море тысячу, десять тысяч лет назад? — тихо спрашивает немец, оказываясь в нежных и приятно обжигающих объятиях. — Оно было цвета твоих глаз, — шепчет Иван и медленно, осторожно касается его губ своими. Есть вещи, которые можно выразить только через поцелуй. Все самое глубокое и самое чистое исходит из души, только когда его вызовешь поцелуями. А голубой — чистейший цвет. Чище, чем белый. Голубой — жгучая смесь синевы и белизны. Порой он жесток, но не ранит, если с ним правильно обращаться. В такие моменты, когда приручаешь его, чувствуешь, что в твоих руках сила. Цвет — это жизнь. В цвете есть душа. Особенно в небесно-голубом. В глазах Людвига.