Цвет

Когда Иван тихонько проскальзывает в просторное помещение, практически неслышными шагами, Людвиг не замечает его. Он увлечен совсем другим. Немец одет в черную майку и камуфляжные штаны, а перед ним раскачивается на цепи большая красная боксерская груша. Точными, сильными ударами Людвиг поражает свою цель, вены на руках, облаченных в черные перчатки, вздулись, а все мышцы напряжены, кажется, до предела. Он не останавливается ни на секунду, методично отрабатывает приёмы, не обращая внимания на град пота, катящийся по его лицу, шее, плечам и груди. Пот пропитал его одежду и Ивану отчего-то жутко нравится этот запах. Запах того самого Германии, сильного и уверенного, отважного и неудержимого. Байльшмидт-младший ещё хранит некоторые черты своего последнего императора Вильгельма Второго, которые просыпаются именно в такие моменты. Его нетерпеливость, его стремление показать себя и порой грубость, которая прорывается через удары. Людвиг не жалеет себя. Помня всё то, что происходило с ним как со страной со дня образования, немец пытается забыться, уйти от проблем прошлого, нещадно терзая грушу и наваливая на себя колоссальные физические нагрузки. Людвиг уже и сам не очень хорошо помнит, когда это началось. Его сумасшествие, как он сам назвал это непонятное ему состояние. Может быть с Первой Мировой, может быть со Второй, когда он был сильным, слишком сильным, чтобы удержать всё то, что он поглотил. Теперь он небольшая, имеющая неплохую экономику страна, но Байльшмидт-младший так и не поборол в себе той жадности, что прочно вросла в его душу во время правления Гитлера. Эта страсть к завоеваниям, оправдываемая высшими и низшими расами и прочей ерундой. Жадность дремлет в нём до поры-до времени и когда наружу все-таки вырывается безумный монстр, Германия осознает, что ему его уже не удержать. Это ощущение как падение. Бесконечное падение во тьму, но не холодную и отстраненную. Пылающую, связанную с ним самим, и огонь в этой топке, в этом котле разгорается сильнее в зависимости от того, что за чувства испытывает Людвиг. Его пожирает собственная мнимая никчемность, его ложь себе и обвинения окружающих, а также босса в том, чего он не делал. Однако обвинения были давно. Какая разница? Немец ещё помнит их, благо память у него слишком острая, чтобы забыть все брошенные в его сторону слова. Скрипя зубами, рыча как настоящий хищник, он накидывается на грушу, нанося беспощадные удары. Ярость так и пышет в нём, вся та ярость, что накопилась за месяцы прилежного сидения за документами, за неискренней вежливостью, когда приходится натягивать улыбку на лицо просто для того, чтобы о тебе не подумали ничего такого. Да хоть бы и так! Германии давно стало всё равно на мнение этих людей. Он вымещает свою злобу и странное, ничем не обоснованное отчаяние на предметах. Призрак беспричинного страха бродит за ним повсюду, где бы он не появлялся, и даже в те минуты, когда он становится прежним и не верит в то, что сам недавно говорил, этот липкий, затаившийся противный ужас сковывает его всего. Ужас и отвращение к самому себе. Затем — снова работа над собой, снова тренировки и часы за чтением, когда он за день осиливает триста страниц мелкого шрифта и уставший, с воспаленными глазами валится на постель, мгновенно засыпая. Сон — ещё одно средство спасения. Но даже оно иногда подводит — кошмары его последней, позорнейшей войны преследуют его без конца. — Германия… — Россия смущенно смотрит на немца, на его часто вздымающуюся грудь, на капельки пота у него на висках. Людвиг тяжело дышит, оперевшись на собственные колени и давая себе секундную передышку. Иван говорит так тихо, что Байльшмидт-младший не слышит его. Выпрямившись в полный рост, он вновь надвигается на грушу, заносит сжатый в перчатке кулак и ударяет о твердую поверхность. Почему-то Брагинскому кажется, что Германия готов разорвать эту несчастную грушу зубами. И видит, что она красного цвета. Именно красного — цвета жестокости и разрушения. Вероятно это подстегивает немца наносить удар за ударом. Ему кажется, что вещь, раскачиваясь, насмехается над ним. — Германия, пожалуйста… — Иван делает шажок и протягивает руку, просто чтобы докоснуться до плеча друга. — Что? — отрывисто и грубо спрашивает Людвиг, но, обернувшись, слегка смущается и закашливается, тем самым избегая смотреть в глаза русского. Он просто не в силах глядеть в эти чистые, невинные фиалковые глаза. Он буквально чувствует льющуюся на него доброту и нежность из этих лучистых очей, но не принимает её. Он её не достоин, ведь только что довольно неприятно огрызнулся. Брагинский же как будто ничего не замечает. Он чуть приветливо улыбается, не той улыбкой, что обычно всегда возникает у него при виде других, нет. Для Людвига у него особенная улыбка, совсем особенная. Немного виноватая, радостная и необыкновенно мягкая, что кажется будто эту самую мягкость можно почувствовать кончиками пальцем, ласково прикоснувшись к щеке Ивана. — Я отвлек? — Иван шаркает ножкой, осматривая помещение, в котором прежде не бывал. Он вообще редко решается отвлечь Людвига от его дел, а тем более от его тренировок в этом самодельном спортзале, где всё, даже стены, имело раздражающий красный оттенок. Оно и понятно, бык на какую тряпку бежит? Германия замечает любопытство Брагинского и позволяет ему хорошенько всё оглядеть. Сам он со вздохом стаскивает с рук черные перчатки и бросает их в сторону. Затем ложится на спину и качает пресс, шумно выдыхая и устремив взор в потолок. Только в потолок, лишь бы не обращать внимания на Россию. На этого ангела, в светлом пальто и милом шарфе, с белой нежной кожей, похожего на кусочек сахара. И такого же сладкого. — Не сильно, — шипит Людвиг, снова наклоняясь вперёд. При этом Иван видит, как напряжены все мышцы, какое уверенное лицо у немца и какие прекрасные у него небесно-голубые глаза. Этот вид красивого рельефного тела вызывает у Брагинского неоднозначные чувства — страх смешанный с восхищением. Наверняка если положить руку, то ощутишь железную твердость. Красный свет падает на кожу Байльшмидта-младшего, придавая ей ещё более приятный оттенок. — Ты много упражняешься, — Иван присаживается рядом всё с той же улыбкой и смотрит в окно, за которым садится золотой диск солнца. — Не тяжело? — Нисколько, — Людвиг слабо усмехается, берясь за гантели. — Тебе что-то нужно? — Нет-нет, — Брагинский вздыхает. — Просто хотел тебя увидеть. — Меня? — Германия удивлен. — Вот уж не думал, что меня кто-то захочет проведать. В заботе не нуждаюсь, бывай. — Людвиг, — Россия смотрит на него несколько осуждающе, чуть нахмурившись, больше похожий на мать, отчитывающую своего ребенка за невежливость, — так нельзя. — А как можно? — тот сосредоточенно глядит перед собой. По крайней мере, так кажется русскому. На самом же деле Людвиг мысленно уже умоляет Брагинского уйти. Он не хочет сделать ему больно. — Ты другой, — Россия хмурится ещё сильнее, но фиалковые глаза выражают какую-то жалость и этот факт вызывает в Байльшмидте-младшем настоящий взрыв ярости. Кто смеет его жалеть? — Не… надо… — он приступает к отжиманиям и с каждым делает секундную паузу. — считать… меня… беспомощным… понял?! То… что ты… выиграл… войну… — Германия! — Иван видит тоненькую струйку крови, текущую из носа немца. Алые капли пачкают пол, пачкают руки Людвига и его черную майку. Но он как будто бы не замечает этого — с бешенной скоростью он делает отжимания, а пурпурные капли между тем смешиваются с потом и это лишь распаляет блондина. — Это… ничего… не значит! Германия не удерживается и падает, обессилевший, но наивно верящий, что он ещё не сдается. — Ты… ненавидишь меня за это? — спрашивает Россия, вздрогнув, будто очнулся от долгого сна. Людвиг устрмеляет невидящий взор вверх. В глазах всё плывёт, к горлу подступает тошнота от вкуса собственной крови на языке и Людвигу действительно плохо. Плохо настолько, что он с трудом отвечает: — Нет. Не ненавижу. Красный цвет заставляет насторожиться при опасности. Он символизирует страсть, возбуждает страстность, страстно любит, страстно ненавидит и страстно верит. Красный ищет справедливости, но довольствуется только ее видимостью. В связи с высокой активностью он — хороший реформатор. Красный — истинный цвет Германии. Такого человека надо постоянного убеждать, что он первый, если нет, то он все разрушит, затянет войну, не думая о жертвах. Что он делал недонократно… В положительном аспекте Людвиг — солдат, отдающий жизнь за цель; в негативном — тиран и убийца. — Прости меня, — непонятно зачем говорит Россия, подползая к нему. — У тебя кровь. Нужно срочно… — Неважно, — машет было рукой немец, но русский крепко сжимает его руку. — Мне важно, — тихо произносит он. — Её надо остановить. — Иван, я справлюсь сам, — Людвиг было пытается вывернуться, но Брагинский не отступает. — Это обыкновенное перенапряжение. А в душе немца на самом деле еще остается злость на Россию из-за его жалости, из-за его попыток помочь. Германия стирает красные капли и, дрожа, поднимается на ноги. Он не чувствует что перестарался. Это всё из-за Ивана. Из-за одного его присутствия все планы Байльшмидта-младшего летят к чертям. Даже самые мелкие и незначительные. Он чувствует жжение на костяшках и беспокойно потирает ладони, стараясь делать это незаметно для русского. Но того непросто провести. — Покажи, — произносит он требовательно. Германия качает головой и прячет руки в карманах штанов, однако Иван резким движением вырывает их оттуда. Это прикосновение, на самом деле мягкое, как и представлял немец, действует на него совсем не так, как ему хочется. Оно не совсем успокаивает блондина, но он несколько виновато смотрит на Брагинского. Красный — цвет победы. В том числе и над собой. — Больно? — спрашивает Иван, гладя пальцы с грубоватой кожей. Германия не морщится. Он качает головой и ладоней не убирает. Ему очень нравятся эти поглаживающие движения. Они постепенно будят в нем какую-то необъяснимую похоть. — Ненавидишь меня? — Нет. Не ненавижу, — снова отвечает, уже уверенно Байльшмидт-младший. — Любишь? — русский улыбается — явно шутит. — Не знаю, — Людвиг облизывает нижнюю губу. Иван продолжает безмятежно улыбаться, явно не расслышав слов. Его аметистовые глаза сияют какой-то наивной радостью, скорее от того, что он кому-то может помочь. Ведь его все так боятся… — Накормить тебя? — Россия ведет его на кухню. Изрядно проголодавшийся, только что вернувшийся из душа Германия одобрительно кивает головой. Брагинский орудует на идеально чистой кухне, гремя кастрюлями и стуча ножами и ложками. Людвиг сидит у окна, дожидаясь ужина и внимательно следя за действиями русского. Инцидент в спортзале благополучно им забыт и только Германию мучает совесть за свою ложь. Он все-таки ненавидит Ивана. Немного. Однако ненавидит. Ему нравится улыбка России, нравится его мягкая нежная кожа, которой не вредит сильный мороз. Ему нравится в нем практически всё. И он, тем не менее, солгал. Иван готовит борщ. А борщи, кстати, тоже красного цвета. Людвигу по душе аромат блюда и он подходит сзади, слабо, но ощутимо касаясь губами шеи Брагинского, как бы благодаря. Русский судорожно выдыхает и против воли прижимается к сильному телу. Немцем владеет похоть, им же движут давняя любовь и желание получить хоть немного ответного тепла. А когда их губы соединяются, Людвиг крепко прижимает к себе Ивана и целует, целует его жадно, так, как не делал это ни с кем другим. Он ненавидит Брагинского за свой проигрыш, ненавидит за жалость, которая была ему не нужна. И любит за искренность и доброту, за нежность и улыбку настоящего невинного ангела, которая принадлежит только Байльшмидту-младшему. А Иван ненавидит немца за предательство и внезапное нападение, а еще за тот холод, что царит в спортзале Германии, несмотря на красные стены. И вдруг ощущает неожиданное тепло, даже жар в сильных руках, чужие твердые губы и мягкий язык, свободно проникающий в рот. И отвечает на ласки и поцелуи. Потому что любовь и ненависть — это палка о двух концах. И нужно бы быть с ними особо осторожными. Тем более если есть красный цвет. А еще из фиолетового и красного получается пурпурный. Но это уже совсем другая история.