Цвет

Бирюзовая рубашка лежит свежевыглаженная на кровати. Людвиг нерешительно смотрит на нее, протянув руку. Дорогая вещь, из легкого и приятного на ощупь шелка, такая, что даже стирать порой немного жалко. И самое главное — это подарок Ивана. Одеваясь, Германии всегда трудно разобраться со своим гардеробом. В шкафу висит более десятка различных рубашек, костюмов, пиджаков — только подбери себе по цвету и смело иди красоваться. Да только немец всегда зацикливает свое внимание именно на этой вещи. Он лелеет её, стараясь сохранить в таком виде, в каком она попала к нему. Если дотронуться до шелка рукой, можно ощутить удивительную нежность, от которой хочется сжимать эту несчастную рубашку, вдыхать её запах, отнюдь не свежести порошка или самого дорогого парфюма. Он упорно чувствует аромат мяты, хвои, сладкого мёда. Должно быть, этот подарок, который так важен Людвигу, провел у России много времени. Какая же она мягкая, воздушная, приятно касающаяся кожи! Когда он спускается вниз, наконец, одевшись, то застает Ивана в гостиной за роялем. Как бы глупо это не звучало, Людвиг тоже решил овладеть игрой на этом инструменте и берет уроки у Австрии. Немец способный и прилежный ученик — уже на десятом занятии он свободно нажимает на клавиши, создавая особенные льющиеся звуки. А России нравится слушать то, как он, набравшись вдохновения, придумывает веселые шумные польки, лирические вальсы. Музыка всегда была важна для этих двух стран. Под музыку они наслаждались жизнью, грустили и размышляли. Брагинский не слышит его и что-то поигрывает, немного качаясь из стороны в сторону и мыча себе под нос. В такие моменты он похож на маленького ребенка, изучающего новую игрушку, трогающего везде и без конца спрашивающего взрослых: «Что это? А что вот это? А когда я смогу заводить её так же, как вы?». Людвиг садится позади русского в кресло и наблюдает, по-прежнему не выдавая своего присутствия. А через открытое настежь окно в комнату вдруг залетает бабочка с необычными крыльями, взглянув на которые сердце немца пропускает пару ударов. Крылья ярко-бирюзового цвета и как бы светятся даже сейчас, когда не темно. Насекомое опускается на крышку рояля, явно радуясь тихой спокойной музыке, льющейся из-под пальцев русского, что извлекают необыкновенные звуки. Иван необыкновен и Людвиг в который раз в этом убеждается. Когда рядом нет ни души, он преображается и становится совсем другим, собой, настоящим. С детской радостью и восторгом он любуется бабочкой, чуть шевелящей крыльями цвета морской волны. Затем протягивает руку и она взлетает на его палец, будто совершенно не боится быть пойманной. Германия вновь замечает, что Россия очень бережно относится почти ко всему, что меньше его. Он так заботится обо всем, о самом Людвиге, не жалея сил. Он дарит ему лучшие подарки, даже лучше тех, что преподносит старший брат Пруссия или Италия с Японией. Иван… оберегает его? Немец вдруг вспоминает, как холодным зимним ветреным вечером Брагинский отдал ему свой любимый шарф, который подарила его старшая сестра Украина. Остановился в сугробе, стянул с себя вещь и трижды обернул её вокруг шеи Байльшмидта-младшего. И стало тепло. И с того момента что-то в жизни Людвига вдруг поменялось, встало с ног на голову, полетело куда-то вниз, в бесконечность, но ему нравится сходить с ума, сидя в одиночестве и вспоминая их вечера, когда Россия щедро угощает его пирожками, а Германия засыпает прямо на кухне, убаюканный тихим пением Ивана. Голос у него высокий, но красивый, приятный. Так нравится с упоением слушать сказки его народа, простые истории и длинные поэмы, заучить которые Брагинскому ничего не стоит. Немцу же не потребовалось много времени для того, чтобы понять откуда берутся эти чувства. Почему он вдруг начинает обращать внимание на самые мелкие детали, почему так и порывается подойти к России и по-родному начать приводить в порядок, как это делают с маленькими детьми — ласково коснуться его льняных волос, спуститься к щеке, затем к губам и подбородку, очертить небольшую ложбинку пальцем и дотронуться до шеи, такой горячей, покрытой шрамами. Людвиг точно знает, что если сделает это, Иван будет умолять его продолжить… Бирюзовый — цвет спокойствия. Но с того дня, как русский впервые проявил настоящую заботу о Байльшмидте-младшем, его присутствие портит всю атмосферу безмятежности или умиротворения. Россия чем-то похож на Америку, такой же ребенок и мечтатель. Но на самом деле его тип куда сложнее, чем у Джонса. Ивана нужно уметь вовремя приласкать, утешить, наставить. Иван совсем не такой как Феличиано или Альфред. Его хочется не учить и критиковать, а защищать, хоть внешне он и старается показывать стойкость. Однако Людвигу не так легко выбросить эту идею из головы. Они оберегают друг друга, наивно считая, что ни один из них не догадывается ни о чем. Это как замкнутый круг. Хочешь выбраться, но вместе с тем понимаешь, что желаешь остаться в нем навсегда. Это любовь, но любовь опасная, то спокойная, то взрывная, то как слабо теплящийся огонек свечи, то как взвившееся в воздух багровое пламя. Иван утром кажется еще более красивым. В его светлых волосах прячутся и иногда проскальзывают солнечные лучики, а в аметистовых глазах истинное счастье, самое искреннее, какое только можно увидеть. Он нажимает на клавиши рояля, заинтересованно, медленно и чрезвычайно плавно, будто еще не совсем представляя что делать с инструментом. Он выглядит так чудесно, когда открывает что-то новое для себя. Людвигу до смерти хочется подойти к нему, но он изо всех сил отговаривает себя от этого. Ведь Иван видит в нем только друга и, возможно, наставника в некоторых вопросах. Немец вздыхает, ощущая как часто колотится сердце в груди. От одного только любования Брагинским у него всегда захватывает дыхание и он просто не может сдвинуться с места, пока тот не закончит забавляться с роялем. Каждый раз, когда Россия рядом, настолько рядом, что можно протянуть руку и дотронуться до его плеча, Германия постоянно мучается. Как, спрашивается, разговаривать с ним, когда невозможно оторвать взора от его губ, пухлых и чувственных, влажных, когда он их облизывает… А его улыбка самая сладкая, самая детская и нежная. — Доброе утро, Германия, — из раздумий его вырывает русский, который тут же набрасывается на него с объятиями. Его теплые сильные руки ложатся немцу на спину и он выдыхает, зажмурившись и стиснув зубы. — Почему ты всегда так радуешься, будто бы год меня не видел? — спрашивает он, с неохотой отстраняясь. Ему не хочется покидать этот настоящий теплый кокон, но выдавать себя тоже не следует. — У меня как раз такое чувство, — смеется Иван и осматривает его. — Ух ты, ты надел мою рубашку? Очень красиво! — Э-э… — Байльшмидт-младший немного краснеет. — Серьезно? Мне всегда казалось, что она слишком яркая для меня. Шелковая бирюзовая рубашка сейчас и правда на нем, а из-за тонкой ткани ощущение пальцев Брагинского только острее и приятнее. Но в то же время бирюзовый — цвет спокойствия и свежести, а еще любви… Он успокаивает Людвига, а ему нравится этот оттенок. Где-то он читал, что бирюзовый снова входит в моду. Пусть немец этим и не увлекается, но новость о том, что Россия в восторге, заставляет его сердце вновь пропустить пару ударов. Какая удача! — Может, в следующий раз подарить тебе бирюзовый галстук? — думает вслух Иван. — Тоже подойдет, особенно к глазам. — Только не шелковый! — машет руками Германия. — Это слишком дорого, я не представляю, где ты берешь на это деньги. — Ну, я вполне обеспечен своим правительством, — ухмыляется русский. — Я хочу, чтобы ты выглядел хорошо. Он искренне улыбается и вновь нападает с обнимашками на Людвига. Бирюзовый может быть цветом веселья, в зависимости от оттенка. Когда ладони России случайно касаются его груди, Байльшмидт-младший младший вздрагивает и немного подается навстречу, но тут же спохватывается и отскакивает от Ивана как ошпаренный. К счастью, тот ничего не замечает. — Рубашку помнешь, — бурчит немец, разглаживая складки. — Да ладно тебе, — посмеивается Брагинский, прижимаясь к нему. Так невинно, вовсе не имея в виду ничего такого, но Германия уже мысленно стонет от отчаяния. Бирюзовый дарит любовь, но и сдерживает её, чтобы не сорваться окончательно. Ведь он в какой-то степени холодный. И чем холоднее, тем сильнее сдерживает. А еще верят, что этот цвет — цвет подлинной чистоты. — В отпуск собираешься? — Россия зевает и возвращается к роялю. Теперь Людвигу особенно не хочется его отпускать, однако и удерживать его подле себя было бы странно. — Возможно, — неопределенно отвечает немец, уставившись в потолок. — А тебя уже отпустили? — Шеф добрее, чем кажется, — смех Ивана эхом отдается в сердце Германии. Русский сейчас так безмятежен и весел — играет веселую мелодию, запрокинув голову назад и тряхнув блестящими льняными волосами. — Ты думаешь, почему я здесь? Потому что разрешено. В этот момент он вдруг прищуривается и губы его изгибаются в ироничную ухмылку: — Людвиг… — он пристально смотрит на Байльшмидта-младшего. — Не сказать, что ты мне не нравишься… Но когда ты нервничаешь или чем-то недоволен, или упрямишься, у тебя такое неприятное лицо. — Серьезно? — тот закашливается. — Прости. — Не страшно, — улыбается тот ласково. — На тебе моя рубашка и ты очень хорошо в ней выглядишь. — Ты слишком радостный, — хмыкает блондин, вытягивая вперед длинные ноги. — День солнечный, — Иван подмигивает и Людвигу на мгновение кажется, что это было сделано с ноткой игривости. А еще кажется, что в глазах мелькнула та самая чистейшая и прекраснейшая бирюза. Неужели он… сам приглашает? Хочет, чтобы он приступил к делу..? — Что ты хочешь на день рождения? — спрашивает русский, приподняв бровь и все так же улыбаясь. Мечтательно, совсем по-детски. — Не знаю, — Германия хмурит брови, избегая смотреть на собеседника. — Может быть, ничего? — Так нельзя! — теперь уже дуется русский. — Я должен что-нибудь тебе подарить, я… — Можно просто… — тот задумывается. — Знаешь, что? Давай договоримся. Ты не станешь мне ничего дарить. А я подарю тебе два подарка. — Но какой в этом смысл? — удивляется Брагинский, наивно взирая на него. — Я перестану чувствовать себя эгоистом, — горько ухмыляется немец. Он опускает голову и сидит так до тех пор, пока его плеча не касается теплая рука. Иван стоит перед ним и во взгляде его теперь читается неприкрытая серьезность. — Ты не эгоист, — произносит уверенно он. — Но я… — пытается возражать Людвиг. — Германия, — ладонь России перемещается на его шею, гладит, поднимается к зализанным назад волосам и вновь спускается, нежно касаясь щеки пальцами, — ты — не эгоист. Ты — чудо. В тот же миг немец хватает его руку и прижимает к своим губам, покрывая её поцелуями. Иван ошарашен и стоит, не в силах шевельнуться. Но прикрытые глаза и частое дыхание говорят сами за себя — Брагинский явно не против таких действий. Резким движением Людвиг поднимается с дивана, оказываясь одного роста с Россией. И нежно касается уже его губ своими. Это мгновение, когда поцелуй только начат, когда наивные фиалковые глаза еще взирают с каким-то изумлением, а потом… Руки Байльшмидта-младшего обвивают талию русского, а тот запускает пальцы в светлые волосы Германии, превращая их в «гнездо». И Людвиг забывает обо всем. Он уже не думает о бирюзовой рубашке, слетевшей с него в мгновение ока, не думает об оставляемых засосах. Важен только Иван, извивающийся под ним и стонущий, а его алеющие щеки — как редкое сокровище, которое добыто с огромным трудом. И это сокровище необходимо сохранить нетронутым никем, кроме самого Людвига. И так ли важно, запачкается бирюзовый шелк или нет?