.Апокалипсис сегодня.

Сбежать ото всех, ото вся и даже от себя - оказалось проще, чем мне думалось. Хотя нет, от себя-то не убежишь, но мне нравится себя успокаивать мыслью, что у меня это получилось. Ха, нашёл чем гордиться! Но ведь для человека важно иметь цель в жизни, вот я себе и избрал её. Пусть пустая, глупая, надуманная, но цель, и она меня ведёт. Да хер с ним со всем этим. Дорога до бункера, конечно, не была простой. Если зомбаков я ещё как-то избегал, прятался за остовами машин, за углами домов, уходил от них по дуге, ступая по траве\асфальту\бетону кошачьей походкой, стараясь не вмешиваться в потасовки, избегая попадаться на мёртвые и живые глаза, чувствуя, как в груди выламывает рёбра бит, как истошно звенят в теле натянутые нервы\жилы\вены, то от крыс уйти не получилось. Это. Было. Кошмарно. Хищники, настоящие хищники с блестящими, опухшими, у кого-то остекленевшими от слепоты пуговицами глаз. Крысы НЕ Ломонта, такие дикие, чужие, грязные, тощие, отвратительные. От них пасло* смертью, жаждой утолить голод, разложением (ничуть не лучше трупаков, но зверухи-то живые). Со сломанными-отгрызенными хвостами, у некоторых выдраны клочки кожи с шерстью, оставив после себя кровавые проплешины, что уже стали заскорузлыми, бурыми, с налипшей шелухой грязи, травинок, песка. Агния* - видеть такое. Когда улица казалась (именно казалась, потому что иначе не бывает) пустой, я бежал, бежал, бе-жал, как ошалевший, задыхаясь и запинаясь на ровном месте, тело автоматически клонило вперёд, лёгкие горели, губы высохли и умудрились потрескаться, а внутри паника, боль, обида - на ужастиков. Клокочет, рвёт, пульсирует. Не выблевать бы внутренности. Я был внимателен, но я... просто не был готов к тому, что, завернув за угол, я нос к носу встречусь с грязной и противно пищащей серой волной. Крыс было немного, не столько, сколько могло бы быть, но и той массы, что азартно хлынула в мою сторону было достаточно. Я чётко, ощутил, глядя на них, понял, проглотил вместе с кислородом осознание того, что крысы голодны. Псих и паника разом, сокрушающим мотивом пронеслись в теле, полоснув раскалённым лезвием по горлу, лишая шанса на вдох, оставляя осадок боли и саднящего ожога, сковывая, стопоря на месте. Понял, в миг, за один удар сердца - не сбежать, не спрятаться, не отбиться. Неуклюжая попытка сделать шаг назад, отступить, не сдаться, а спастись. Не вышло. Ноги дрогнули, что-то по закону подлости попалось под стопу, неуклюже взмахнув руками, грохнулся на задницу (копчик громко взвыл болью), становясь совсем беспомощной целью. Едой. Заскрёбся на месте, неуклюже перебирая дрожащими конечностями по асфальту, неизвестно кого непонятно о чём моля, чувствуя, как всё тело содрогается и дрожит, как мне страшно и неотвратимо ужасно, как давление копит боль в голове и тисками жмёт на виски. А я отползаю и отползаю, мелко мандражируя, подальше от неистовой чужеродной массы. Миг и... Я готов молиться на Ломонта. Всё, словно меня заворожило, остановило, приковало к месту и заставило смотреть, не моргая. Напряжение - влагой из глаз, желая увлажнить "яблоки". Из-за спины дерзким валом выпрыгнули крысы Волка - холёные, отожравшиеся, чистые, красивые, родные и такие близкие. Они изящно, с тонким писком перепрыгнули через меня (и где гарцевать научились?), бросаясь на живую стену живой стеной. Пиздец подкрался не заметно, хотя виден был издалека! Первое, что я отметил, то, что это было невероятно красиво. Но снова миг, и чёртова эфемерная картина прекрасного рухнула грёбаными яркими и острыми осколками, просто взяла и ухнула вниз, разбиваясь о реальность и боль. Писк перешёл в рёв, крысиный рёв, если такое может вообще быть, кровь, шерсть и два лагеря сцепились стрёмными клубками воедино, валяя друг друга по дороге, пища, хрипя, царапаясь и кусаясь. Маленькие, юркие, агрессивные хищники поставили всё с ног на уши, привлекая к себе звуками и действиями нежелательное внимание. Ждать развязки я не стал, понимая, что опасность всегда рядом, поэтому просто сорвался с места и на кривых от переизбытка адреналина ногах бросился прочь. Туда, где спасение. К бункеру. Не понял, как оказался на месте, но, лишь закрыв за собой тяжёлую цельнометаллическую дверь и наконец-то полноценно вдохнув, я позволил себе сползти на пол, в свете разгорающихся с щелчками ламп, чтобы перевести дух и в ужасе осознать, что же произошло. Вообще всё. Глупое было решение смыться, да ещё и без охраны, но мне это было нужно. Ну-ж-но! Пусть подло, пусть эгоистично, но необходимо. Я себя не оправдываю, я пытаюсь выжить. А выживание бывает не только физическим, но и духовным, и второй вариант важнее, потому что пережить, например, сломанную руку-ногу проще, чем сломанную душу. Оторвавшись от самобичевания, осмотрелся вокруг. Всё так же, как и было раньше. Всего одна огромная комната, обшитая листами железа с крупными металлическими клёпками по периметру листов. Одна кровать в дальнем углу, в противоположном туалет без перегородки, нечто похожее на душевую лейку, но жировать не придётся (с водой туго, не Гранд-мать-его всё-таки), ближе ко входу - стеллаж с запасами еды-влаги, маленькое и грязное зеркало на стене, ворох одеял-подушек-пледов, немного пыльно, но я уже привёл в прошлый раз помещение в норму, натаскав полезных нужностей. Что ж, буду обживаться. Первое, что было весьма и весьма тяжким - это ничегонеделание. Но я принёс книги и отвлекал себя чтением, экономил продукты и воду, чтобы как можно меньше (хотя бы по-первости) контактировать с внешним миром, часами слонялся из угла в угол, размышляя о прошлом. Часто слышались, казались, нервировали сторонние звуки. Я как бы понимал, что не может тут быть трезвого адекватного топота ног, что не может постоянно кто-то скрести в дверь, что я физически не могу слышать знакомые любимые запахи. Знал, нет, не схожу с ума, просто пытаюсь адаптироваться, и тело автоматически пытается выстроить вокруг меня ассоциативный ряд признаков, которые могли бы мне помочь справиться с вынужденным одиночеством, которое запросто может перерасти в коллапс жизненно важных (и не очень) органов. В итоге... спал мало, не получалось, нервы, переживания и сомнения в том, что я поступил верно. Ножом на стене царапал косые чёрточки (пф, то же мне Крузо, блин!) - дни, что я провёл в добровольном заточении. Вентиляция отличная, но холодно. Не вообще, а мне самому по себе холодно, от того, что не хватает тепла. Чужого тепла, родного тепла, и это пугало. Тоска. Тоска. Тоска. ТОСКА! Зелёная, чёрная, серая. Мёртвая. Безысходная, громкая, звенящая, пустая, ненавистная, удушающая. На четвёртый день, судя по косым по металлу, я понял, что медленно, но верно схожу с ума. Вокруг всё одно и то же, и уже не понять - день или ночь, всё слишком однообразно. Изоляция лишает привычного ритма жизни и нормального, вполне классического дыхания. Мне стало казаться, что в помещении слишком душно, холодно, затхло, как будто углекислого газа стало больше, чем живительного воздуха, и у меня началась мания жизни в условиях кислородного голодания. Ещё чуть-чуть и отёк лёгких с харками ало-медного. Но это лишь иллюзия, которая, впрочем, царапается реальностью. Словно мозг перестал адекватно воспринимать имеющуюся информацию. И я начал понимать, просто чувствовать, что совершил самую свою большую ошибку: вот так вот свалив, ничего не сказав, не оставив записки и ориентиров. Потому что да, ДА, блять, где-то там в уголке, самом дальнем, души я чётко знал, что именно мне нужно. Я тупо ждал. Но я же не сволочная принцесска, чтобы томиться в башенке и высматривать в окошко своего суженного. Тут, сука, и окна-то нет. И это тоже раздражало. Всё, всё бесило, всё валилось из рук, и я уже с яростью нарезал круги по собственной камере, начиная нерационально помышлять о том, чтобы нафиг открыть дверь и сбежать к зомбакам, хоть какая-то разрядка для организма, хоть что-то новое. Встряска. Но не решался... Не думал, что за столь короткий промежуток времени меня начнёт ТАК ломать. Я наивно полагал, что буду счастлив. Что отдохну, оторвусь, что найду себя заново. Но куда там. Меня тупо избаловали... нет, не заботой, а тем, что рядом постоянно кто-то да есть, и это сейчас кажется правильным. Меня никогда не оставляли одного. Никогда. И в ночи, и днём, где бы я ни был, я чувствовал, не видел, но ощущал, что я не один, что меня страхуют, что всегда поддержат, помогут, не дадут упасть в грязь лицом. Что ж я всё это не ценил-то? И Тони, этот мохнатый проныра. Теперь я понимал Ломонта, его "мыши" были не просто его отдушиной, они как антидепрессант. И я сейчас не отказался бы от того, чтобы потискать эту невероятно ловкую и милую крысу. Крысы. Ужастики. Мир рухнул. А я, сука, сопли пускаю, потому что сам мудак. И где логика, блин? Спал урывками. Сон был липким, тягучим и коротким. Не получалось расслабиться, не выходило отречься, я постоянно поджидал опасности, вслушивался в незримые шорохи, которые по большей части, знаю, были надуманными, и каждый раз, ка-ж-дый, закрывая глаза, я всё ждал, ждал, ждал, что Глум меня обнимет. Прижмёт к себе. Громко выдохнет в загривок, и я смогу позволить себе отдых. Но нет. С. Каждым. Днём\ночью\промежутком какого-то времени. Всё только хуже. Косых, выцарапанных на листе железки уже девять. Отстой. А я всё ещё здесь, всё ещё строю из себя то ли мужика, то ли капризную бабёнку, всё ещё кляну себя на чём свет стоит и... и ничего не делаю, потому что верю: они придут, они не оставят, они не позволят мне скурвиться на месте. И снова звуки, словно бой, возможно крики, и меня определённо выносит, потому что я уверен, что слышу крыс. И тут же сжимаюсь в комок: а каких крыс? Ломонта или тех, диких? Сам не понимаю, почему так боюсь их. Вроде бы к зверухам Волка привык... Но те... Обезбашенные, опасные, чужеродные. Как извне. Сторонние часто гуляют рядом. Тони тоже не был с Волком изначально. Ломонт нашёл его в магазине, на прилавке с газировкой, тот вцепился зубами в Тоник и, пробив пластик, глотал ядрёную газированную жидкость. Поэтому Ломонт и назвал его Тони, сокращение от Тоника. Эта крыса до сих пор не равнодушна к этому напитку. Тони пришёл из... а я откуда знаю? Знаю, что был грязный, тощий, умирающий с голоду, без сил напасть даже на почти не шевялящийся трупак. Ломонт часто находил новых членов стаи и забирал "мышек" себе. Не благородство, пополнение армии, хоть забота и была достойной. Тони... Понимаю, что ещё чуть-чуть, и крякнусь мозгом, поэтому хватаю всё тот же нож, на стене уже 12, и начинаю вычерчивать линии: кривые, надломленные, корявые и странные, но всё же. Рука быстро затекает, шиплю, но продолжаю процесс, мышцы проклинают моё упорство, но не могу остановиться, цепляясь за рисунок, как за жизнь. Всё что угодно, лишь бы не бесноваться на месте. Получается что-то странное, какая-то дико несуразная механическая крыса, терминатор хренов. Выдавливаю мелкие детальки, штрихую, где надо, соскабливая верхние слои покрытия, чертовски сложно, но жизнь - действие, и это отвлекает от тупорылого самобичевания. А ни чё так выходит... Дико, непривычно, но, да, определённо классно. Чуть ли уже не ногтями скоблю металл, чтобы добиться эффекта тени, вот идиотизм-то! А в голове мысли лениво текут, перебираются из клетки в клетку, шевелятся и роятся. Рука уже на автомате что-то штрихует, но не оставляет в покое сравнение: Глум тёмный (любитель ночи), Ломонт светлый (любитель дня). Глум серьёзный, Ломонт безбашенный. Глум независимый, Ломонт раскрепощённый. Но я не могу сказать, кто из них, лично для меня, добро, а кто зло, это было бы неправильно. В итоге, как бы чудовища не отличались друг от друга, в моих глазах они равны. Равноценны. Номинально, конечно, но всё же. Но... Не всё так просто, всё равно, один, но чуть-чуть дороже, он слегка является смыслом, немного необходимым, толику потрясающим. Другой же - лишь пикантное дополнение к промозглой реальности, и это тоже не плохо! И не смотря ни на что, я не променяю одного на другого. Не потому что не правильно, а потому что - не смогу. Нет, я не плачу - это пыльно тут; и не скучаю - это не сердце душит битом, отравляя болью разлуки кровь; и до лампочки мне звери - это рисунок не Тони на стене, чуть неровный, но такой... мой. - Да, твою мать! - вскакиваю с насиженного места, даже не утруждаю себя сборами сумки, просто хватаю то, что есть, и нахуй валю отсюда, пока совсем не издох. И нет, не от тоски. Снова действую на эмоциях, глупо, конечно, но больше терпеть нет сил. Со психу всё дёргаю, движения ломанные, комканные, быстрые, отрывистые, абсолютно бездумные. Распахиваю дверь, несусь по лестнице вверх, громко топая подошвой. Нахер, пусть палят все, кому не лень. Не могу так больше. Рывок, и я вываливаюсь на улицу. День. Светло. Не солнечно, но ярко. Жмурю глаза от восторга. Красиво. Дышу. Стою, как обдолбаный, и просто дышу, счастлив, наслаждаясь свежестью природы. Зябко, немного, но так потрясающе здорово. Ноги сами срываются с места, бегу вперёд, сапоги дорогу знают, лавирую меж строений и авто, деру лёгкие, которые, кажется, впервые научились работать полноценно. Сумка на лямках за спиной стучит по копчику и пояснице, сковывает движения, раздражает, но даже это мне нравится. Ноги ноют от усталости, а я рад, просто рад и всё тут, не замечая дискомфорт. Потому что свободен... Дом. Мой дом. Влетаю по ступенькам, даже не удивляясь тому, что добрался без приключений. Вламываюсь в гостиную и готов орать от переполняющих меня эмоций. - О, Шуга. Привет, - тянет улыбку Ломонт, вставая с кресла в гостиной. - В магазин ходил? Слушай, у нас мука закончилась, ты бы сказал, что ли, что за провиантом двинешь, я бы тебе список составил, - говорит и подходит, важно так, расслабленно, всё ещё улыбаясь. В мозгу что-то щёлкнуло и задёргался глаз. - Да ты, сука, издеваешься? - взвился я в крике, с силой стаскивая с себя сумку и швыряя её на пол, с ярким бряцаньем вещей внутри. - Какой к чёрту магазин? Меня не было почти две недели! По твоему я до него ползком передвигался, что ли?! - ору во всю силу расхлябанных новым кислородом лёгких. А дышать-то больно. Обида душит не пролитыми слезами. И злость, злость, ярость клокочут, кусая вены. - Две недели? - хмыкает. - Тебя? - удивляется Ломонт. - Не, не заметил, - и головой мотает, тварь! - На солнышке перегрелся? - спрашивает чуть с тревогой и тянется рукой, собираясь коснуться лба ладонью. Отталкиваю конечность с громким шлепком, смотрю на него со злостью, с ненавистью, с болью в глазах, испепеляя взглядом. - Совсем мудак? - вновь повышая децибелы. - Как можно было не заметить? Как можно было не найти? Отпустить? Как... Накрыло. - Ты, - взревел Волк, хватая меня за плечи. - Это ТЫ свалил, ТЫ нас бросил, ТЫ и только ТЫ! - шипит, зверея. - Мы искали, нашли и охраняли твою чёртову тушку на пару с Глумом, на всякий случай день и ночь проводили рядом, ждали, пока одумаешься, перебесишься и поймёшь, что мудак здесь ТЫ! Так что не смей на меня орать, не смей что-то доказывать, Шуга. Просто не смей ставить себя выше, это не так. Вот так вот. А они волновались. Они охраняли. Они были рядом, и все шумы, что я слышал, не были глюком. А я... Я идиот, который сам себя загнал непонятно куда, пытаясь доказать неизвестно кому хрен поймёшь что. - Что же не пришли "поздороваться"? - ядовитое шипение. - Дали тебе время на одиночество, которого ты так добивался. Глум хотел нарисоваться, но я не пустил и сам не пошёл в бункер, хотя, пиздец, как хотелось вынести долбаную дверь с ноги и влепить тебе затрещину, чтоб мозги на место встали! - выплёвывает, прожигая взглядом. Как же горят лёгкие, как же пылают щёки и тело шпарит чувство гадливости от самого себя. - Волк, ты, - а слов-то и нету, только злость и обида (на себя), только боль и унижение (своё), только глупость и понимание, что да, реально мудак. Но срываюсь на нём, пинаю носком по колену, с силой, агрессией, рыча что-то невразумительное. Держит, не отпускает, терпит и смотрит, пронзая взглядом, раздувая ноздри, дышит с запалом, сильнее сжимая свои руки на моих плечах. Давит, давит силой, моралью, собой. И это так... - Отпусти... - почти молю, потому что выдохся, потому что всё понял, потому что хочу побыть один, но с ними. Парадокс, блин! - А ты этого хочешь? - не голос, а скрежет, и он пробирает до костей. Внутренняя борьба полным ходом. - Нет... - выдох, как смирение. Губы ловят губы (кто к кому подался первым? Не важно...), руки с силой жмут к себе, вжимают телом в тело. Языком проникает сразу глубоко и сильно, целуя с яростным напором, так, что ноги не держат, и мы валимся на пол, на мой любимый ковёр. Волк тут же подминает меня под себя, вжимается, дышит в поцелуй и терзает, терзает, терзает страстью губы. Восторг напополам с помешательством. Душно, жарко, но это приятно, это здорово, это своё. Обнимаю, прижимаюсь, отвечаю, ёрзаю под ним, громко стоная, как не свой, ерошу волосы, оттягиваю их и снова ласкаю, ластюсь сам и отвечаю, так запальчиво отвечаю на поцелуй, что кажется проваливаюсь в нежность и алчущее чувство желания.