.Апокалипсис сегодня.

Только солнце умирало на закате, расплёскивая последние краски по горизонту, как озверевший от ревности, ожидания и ещё чёрт знает чего Глум вжал меня в стену лицом (пора бы уже обить мягким все вертикали в доме) и стал нагло... вылизывать мою шею, мягко, нежно и так порочно. Пошло. Прочно удерживая моё тело за запястья над головой. - ГлумГлумГлум... - зачастил я, без перерыва между словами. Дыхание сбилось, волосы зашевелились (за-т-ре-пе-та-ли!), по коже мурашковые лысые мамонты, тело стало затекать, но, чёрт, всё равно - так комфортно. - Он был у нас слишком долго, - утробно зарычал ужастик. "У нас" - приятно резануло слух. И меня выгнуло в жёстких, почти жестоких объятиях. Зубы метили кожу укусами под моё сердечное крещендо и тихие (какие-то жалобные) полувсхлипы (не больно). Глум не вызывал чувства страха, лишь всеобъемлющую нежность и желание подчинятся, подстраиваться под него, ластиться к нему. Остро, отзывчиво, на грани дикого лицемерия, но не так. - Глууум, - выстонал я, голос охрип, сел, повело и расплющило. В раз. В миг. Целиком и полностью. - Тебе было с ним хорошо, - чеканя каждую букву, с горечью и завистью. Не вопрос, коварное утверждение. - Да, - не стал отрицать я. Стон. Рык. Скрип зубов. Хватка с большей силой. Миг. И... Глум оттолкнулся от меня, взревел, словно в бессилии, мотнув головой, как будто не соглашаясь - ни со мной, ни с собой. Грань, был тут, раз, и его накрыло тенью, поглотило, сожрало, унесло, растворяя во мраке сверхъестественного, оставив меня в странных, смешанных чувствах. Хотелось что-то крикнуть, сказать, что-то... Но не извиниться. Нет! Я не должен просить прощения за то, что мне было приятно. Член подло требовал разрядки, пылко пульсируя в штанах, а сердце - прояснения ситуации, скребясь о клетку рёбер внутри - жалобно и несчастно. Брошено. - Глум, не будь ребёнком, - попытался я, заминаясь на месте, боясь сойти с него, осматриваясь, ища глазами. Тишина. Внутри давит томительная хандра. - Глум, давай поговорим... - робкая, но такая отчаянная попытка. Тишина. Нарастает, клокочет, сходит с ума весь механизм тела, истеря в сухих судорогах муки. - Глум? - это уже страх и намёки-пинки, ядом в тело, разрушая душу. Тишина. Мучительная жестокость, как ярое заболевание, трясёт всего, и нет сил найти в себе веру в себя же, в свою правоту, в Его благосклонность. - ГЛУМ!!! Ти-ши-на! Блядская, звенящая, пугающая, такая чужая и острая тишина, она колется страхом, режет ужасом, вытягивает чистое сознание, оставляя во мне только бред. Больно. Полночи я прождал своё ЧУДОвище, сжирая губы зубами, изранил кожу в кровь, выламывал пальцы и уже дорожку протоптал в ворсе ковра. А время тянулось минутами, что плелись друг за другом, будто назло запинаясь на каждой секунде, и казалось, что конца не будет этому почти насильственному мытарству. Он появился в гостиной. Неожиданно. Когда я уже и не знал, что думать, куда пойти, где искать и как доораться, потому что несколько часов беспрестанно звал ужастика, прося, требуя и умоляя вернуться. Бил кулаками в стены, выплёскивая злость, отбил колени - рухнув на пол в бессилии, и болит шея, кажется, я свернул пару позвонков, потому что то и дело резко крутил головой, ловя чужеродные звуки, которые были лишь фантомами застенья, с подачи улицы, а не внутренностей дома, посредством пребывания ЧУДОвища рядом. - Будь великодушен, - прошептал он, обняв меня за колени, усевшись у меня в ногах, на полу. И словно весь спал с лица, расслабился, отринул свою непрошибаемую суть и жестокость, оставляя себя как обнажённого на суд... богам? Иногда мне кажется, что именно так меня Глум и воспринимает. Но Боги не могут быть смертны. Тогда почему он мне поклоняется? Великодушен? Глум точно не умеет извинятся. Но этот его вид... он напрягает, настораживает, выбивает почву из-под ног, и мне необыкновенно тесно в своей же шкуре, потому что давление растёт, и тело словно ширится, пульсируя, вытесняя меня из меня же. - Что ты сделал? - прохрипел я, страшась услышать ответ. Тук-тук под ключицей - оглушающе громко. - Ты мой, - ласково, нежно, потираясь щекой о коленную чашечку, едва-едва мурлыча. Кажется, это вновь какая-то страшная песенка, но мотив красивый. Пусть потом в голос споёт. - Что ты сделал? - упорно переспрашиваю его, а самого трясти начинает, где-то какое-то нехорошее предчувствие душит, колет, засаживая каблуком по треснувшей кости. - Ты мне нужен... - тихо, незыблемо, уверенно, непоколебимо, стискивая колени и громко выдыхая. Наслаждаясь. В голове звенит - слишком громко, нарастающе, так малодушно-тревожно. - Что. Ты. Сделал? - уже на грани срыва. Терзает внутри, под кожей, зудит и чешется, болит и хнычет, какое-то неясное смутное сомнение. Господи. А есть ли ты вообще? - Глу..м... - слишком сипло, тянусь руками к ужастику, но... ЧУДОвище исчезло, вновь накрыло себя тьмой, а мне (сидящего в кресле) - лишь ноги, скрываясь, прячась, исчезая. Не знаю, что он натворил, но ему не стыдно. Нет. И не страшно. Тоже не то. Глум сбежал, потому что не хочет, чтобы его осудили, чтобы я в нём разочаровался. Чтобы... я его пожалел. Он Не хочет этого! Но и, видимо, то, что он сотворил, Глум сделать должен был. Великолепно. Сердце сейчас встанет от разрыва сосудов - неведение хуже, чем подтверждение полной жопы. Ночь тупо просидел всё в том же кресле. Сам не понял, как наступило утро. Просто потерялся сам в себе и своих измышлениях. И каждый раз, каждый миг, мысленно тянулся к Глуму, чувствуя, что он рядом, что не бросил, что просто дал время и мне и себе. Может, реально, так лучше? ...так надо? А утром... Утром. Пришёл. Ломонт. Страшный, ужасный, подраный, лицом будто асфальт протирали (неделю назад), палец сломан - указательный (и куда он им тыкал?), выгнут наружу, одежда, как новая, но вот на коже цветы, блядские радужные цветы-синяки. Нос гордо свёрнут влево, портя безупречное лицо неестественными чертами. Хотя, даже так - Ломонт дьявольски красив. - Глум? - пошатнулся я, пытаясь втолкнуть в лёгкие кислород. - Глум! - согласился он и усмехнулся, словно ничего страшного и не произошло. Мне стало стыдно, под чёткое ощущение вины перед Ломонтом. Но при этом, я как бы понимал чувства Глума. Его действия и поступки были... оправданы? Я не знаю. Просто не знаю. Не одобряю такого его подхода к его же внутренней проблеме, но и я, и Ломонт... Чёрт, как же всё запутано! - Значит, у тебя всё-таки регенерация? - вяло спросил я, вымученно улыбаясь. Просить прощения у него глупо. К тому же, парень сам пришёл. Вновь. И не для того, чтобы я заценил его болячки. Это факт. - Видимо, да. Ещё пару часов назад я выглядел так, словно меня стадо кабанов потрепало, - фыркнул в усмешке Ломонт, прижимаясь плечом к косяку. Его питомцы были на моей лужайке, преданно смотрели на лидера, и, видимо, ожидали от меня подвох. Заботливые твари. - Они, - скривился я лицом, перетряхнуло несколько, от вида крыс я не испытывал пылкого удовольствия. - Зря ты так, Шуга, - почти укоризненно, немного по-детски, с некой ласковой обидой в голосе произнёс Волк. - Но это же кры-Ы-ысы! - с отвращением и стойким непониманием такой дружбы Ломонта и зверушек. Нет, понятно, что Волку их любить по статусу положено, но, видно же, что за личиной обходительности вожака скрывается удовлетворение от того, что эти твари рядом. - По сути, это те же хомяки и мыши, но их-то так не недолюбливают, - укоряет Ломонт, грустно усмехаясь. - Просто крысы считаются... - Считались, - поправляет меня Волк с нажимом и да, я понимаю, что он прав, всё ведь изменилось, да только я порой зависаю привычками в прошлом. В неугодном, уже не нужном прошлом. - Всё равно, стрёмные существа, - пожимаю я плечами и улыбаюсь Ломонту, потому что с ним невозможно быть не искренним. - Чем? - вздёргивает бровь Ломонт и смотрит на своих подопечных. - Тем, что они - более совершенный организм? Тем, что они могут, по сути, переварить яд и железо? Тем, что могут пролезть в любую дыру, изламывая, но не нарушая целостности кости? Они потрясающие существа... Офигеть! Сплошные положительные качества. - Они, - я запнулся. А что с ними не так? Крысы просто живут, выживают, как могут, являясь, да, более совершенным видом животного в плане фундаментальности своего существа. Они не сами избрали жизнь на помойках и в коллекторах, отречение общества заставило, вынудив сбежать. - Что, Шуга? - не издёвка, действительно интерес. - Не знаю, - сдался я, потому что действительно не мог найти адекватной причины для ненависти, которой, в принципе, нет, лишь неприятно от того, кем являются эти существа. Но посели в канализацию гордую пантеру или выводок белок, заставив их влачить существование на диете из гнили и отходов, думаю, и их бы стали презирать. - Они умные, - гордо заявил Ломонт. - Милые, красивые, - с придыханием. - Совершенные, - безапелляционно. И в этот момент я понял его, я поверил ему, и решил, что обязательно поразмышляю о крысах на досуге, почитав умную литературу из библиотеки родителей, что пылятся складом томов на чердаке. Я не знаю, что мною двигало: интерес к Ломонту или назло Глуму, но я предложил чудоВИЩУ прогуляться. День так и шептал благами ясной погоды. Ломонт согласился. Одевался я быстро, спешно, избегая тени. Сейчас мне не хотелось ни разговаривать, ни видеть Глума. Хотелось уйти, отвлечься, вспомнить прошлое ощущениями, а не отрывками воспоминаний. К тому моменту, как я вышел из дома, Волк уже был в отличном состоянии, как и не было ничего, и даже ужасный палец встал на место, больше не пугая меня своей откровенностью суставов. Хорошо, что не открытый перелом был. Этого бы я не вынес. Правда нос остался кривоватым, но Ломонту и это шло, как ковровая дорожка номинанту Оскара. На улице было хорошо, а с Ломонтом весело, просто и так до странного обычно, не хитро и небрежно, славно и комплиментарно. Крысиный Волк (КАК мне нравится этот его статус!) отвёл меня в кинотеатр при ТЦ, где мы долго, со смехом и матом, разбирались, как запустить проектор, найдя более-менее достойный фильм в куче бабин с лентами на пыльных полках (хорошо, что везде и ко всему на стенах и приборах есть инструкция в картинках). Наивно полагая, что успеем, пока идёт реклама, ломанули в фойе, и пол-фильма разбирались, как запустить машину для попкорна. Разумеется, мы его не собирались есть, автомат давно немытый, остатки сладкого в нём слиплись ещё до того, как продукты умерли, чуть ли не окаменев, но... аромат только что приготовленного лакомства был просто необходим (создавать настроение, так по полной!) и можно было сделать вид, что мы как бы сытые, что ведро можно поставить просто на колени и ощущать моральное довольство от того, что всё, как прежде, как когда-то, как давно. Как замерло кусочком памяти о лучших днях. Остатки шедевра смотрели с напрягом, фильм оказался до обидного банальным и предсказуемым, но мы всё равно испытали моральный оргазм от такого времяпрепровождения. По большому счёту, львиную долю оставшегося фильма мы резвились, так неосторожно, неосмотрительно, смеясь в голос и возясь на своих местах. Фильм итак был понятен (думаю, если посмотреть начальные и финальные титры, то тут же станет ясна суть), зверушки хранили наш "покой", заняв половину мест в зале своими пушистыми задницами. Мы же с Ломонтом, мы просто хотели отвлечься от реальности, вот и ребячились по полной. Не хотелось потом жалеть о том, что мы не провели это время на полную катушку, хотелось позже вспоминать беспардонное поведение, чувствуя себя пусть цинично, но так свободно. - Шу-уга-а, - протяжно, почти нараспев, тянет Ломонт, гудя голосом мне прямо в ухо. Щекотно, и я хихикаю, хотя отчаянно пытаюсь держать морду кирпичом. - Что? - псевдо-злобно шикаю на него, быстро осматриваясь по сторонам, мол не палят ли наш разговор пусть вымышленные, но люди, которым мы можем помешать. Героиня на экране как раз выламывает руки и надсадно рыдает, размазывая страшную тушь по такому же страшному лицу, совершенно страшно и неприемлемо признаваясь совсем страшнейшему (как вся моя жизнь) парню и это явно ключевой момент в кино. Господи, как же это примитивно. - Ну, Шу-уга... - откровенный стон. Сука! - Што? - рыкаю на него, поворачиваясь корпусом к Волку. - Ну, - подмигивает, - не зря же мы билеты на места для поцелуев "купили". - Играет бровями в свете экрана. - Давай сосаться, как малолетки? - наваливаясь на меня, придавливая к подлокотнику спиной, чмокая воздух и весьма красочно изображая лобызания. - Хахаха, Ломонт, отвали, - ржу в голос. - Ломонт, блять, мы в центре зала, тут НЕ те самые места, - сквозь поток веселья, отзываюсь я, отталкивая от себя его тушу руками и коленями, упираясь конечностями в мощное тело. Трепещу, как ненормальный, вкус сногсшибательного одеколона забивает ноздри (уже в парфюмерный наведаться успел, зараза), голова кружится от двусмысленности ситуации, от наших ёрзаний и потираний тела о тело, темнота лишь на руку, создаёт притягательный интим, в котором кажется, что всё можно. Он такой горячий, кожа под пальцами, даже сквозь одежду, ожигает живым теплом. От его дыхания простреливает насквозь, разрядами импульсов по всем поверхности кожи, и так и тянет дать слабину, сдаться, позволить, нас-ла-дить-ся моментом. - Шу-уга, мы в зале одни, - хриплый выдох, не скрывающий веселья. - Тут все места ТЕ самые! - добивает Ломонт и вновь наваливается на меня, оглаживая бока руками. Не целует, не пытается, лишь шутливо изображает процесс, но в глазах жажда, желание, голод, и меня кроет от такой откровенности и страсти. И всё же губы, в запале игривой борьбы, касаются губ, не серьёзно, вскользь, но обоих перетряхивает, и оба делаем вид, что ничего не произошло, продолжая дурачиться. А полоски кожи-то горят... И только сейчас, отсмеявшись и успокоив сердце, что частило от волнительного томления, я осознал, что Волк всё ещё рядом и с всё ещё не подрехтованной физиономией лишь потому, что мы реально шутили. Ведь шутили же? Потому что здесь, во мраке зала, мы... не одни. Лишь стоило подумать о том, что я ещё та сука, потому что... лукавлю сам себе, поступаю коварно по отношению к Нему, не честен с Волком, но! Ведь не Ломонт касается сейчас моих волос, как мимоходом, словно защищая. И то ли говоря этим жестом, что я имею право на дерзкую вольность, именуемую "самостоятельностью", то ли ненавязчиво сообщая, что меня-то не тронут. Вот, блин! Оказалось, что гулять по ТЦ не так уж и страшно. "Steel to my trembling lips How did the night ever get like this? One shot and the whiskey goes down, down, down. My heart's beating faster. I know what I'm after. On this road I'm crawlin' save me cause I'm fallin' now I can't seem to breathe right. cause I keep runnin runnin runnin runnin. runnin runnin runnin runnin."* Брызжет нотами-словами-мотивом из динамиков тихим фоном по всему помещению. О да, безумно в тему! Пушистый спецназ Ломонта шарился по всем углам и закоулкам, армией спасения вышагивая за метры до нас, впереди, контролируя ситуацию и в миг устраняя угрозу. Ну просто боевики в чистом виде. Удобно, но "мышек" тоже хотелось отпустить, дав им время на перекур, перекус, или простое мышиное шмыгание туда-сюда по этажам. Им наверняка тоже что-то интересно, что-то своё, в рамках их жизненных потребностей. Не знаю, у Ломонта спрашивать глупо, не хочу, чтобы он видел во мне настолько слабое существо, которое даже о крысах, которых терпеть не может, умеет заботиться. Как бы то ни было, шаги гулко отражались от стен и высоких потолков, здесь всё на своих местах, словно и не было ничего такого - разрушительного, как будто ТЦ вот только что открылся, начав новый рабочий день, и люди ещё не успели набежать за покупками. Нет, была пара опрокинутых стоек, кое-где мусор валяется, но это мелочи. Ломонт сегодня был в простых джинсах и футболке ХХХL, что плечами сползала с живых плеч. Образ рэперка могла бы дополнить креативная бейсболка со стразами (мужскими, никаких бабских закидонов!) или чем-то вроде, но такой не наблюдалось. Да и фиг-то с ним. В результате, чтобы не грузиться из-за запустения или убогого вида окружающей среды, мы вновь предались самообману, изображая из себя двух туристов, что отчаянно ломали язык, создавая себе невероятные акценты. Мы глупо делали вид, что просто отбились от группы таких же ненормальных, затерялись в декорациях к жуткому блокбастеру на съёмочной площадке, составляя пальцы рук в виде фотоаппарата, и типа фотографировали друг друга на память. Как ни странно, мы таки нашли фотокабинку, но она нас запечатлеть отказалась. Вот сука! Пнув автомат, пошли дальше. - Смотри, Ломонт, СМОТРИ! - как ненормальный запищал я, прыгая на месте у поручня и хлопая в ладоши. - Что там? - усмехнулся чудоВИЩЕ, наклонившись к полу, чтобы погладить мордочки своих крысок. Носится с ними, как будто зверушки Волку родные. Хотя, может, так оно и есть? Вот он как им улыбается - по-доброму, радушно, с явной симпатией. У него ведь никого кроме них них, а у них нет никого кроме него. Но их привязанность не вынужденная, она... до боли душевная, с чувством достоинства и не попранного сострадания. - Смотри-и-и, - простонал я, искренне наслаждаясь видом. Аж дух перехватило. Ломонт подошёл ближе ко мне, встал позади, грудью вжимаясь в мою спину, так, что я смог лопаткой чувствовать биение его сердца, ставя руки по обе стороны от моих, заглянул через плечо, тоже перегибаясь через перила, и посмотрел вниз. Меня завораживала наша поза - простотой и уютом, правильностью и комфортом. Тепло, хорошо, удобно. Так... по-человечески. Но... всё равно не то? Ведь это всего лишь дружелюбие, с чуть заметным налётом симпатии, лишь тонко поданный, ни к чему не обязывающий флирт. Это так. Я уверен. Внизу же - отличная картина. Мы находились в самой середине центра, где, стоя у ограждения, можно было видеть людей, что едут в стеклянных лифтах (раньше) и каждый этаж до цокольного отлично просматривался в открытом виде пространстве. Сейчас же здесь, в свете ксеноновых светил, был явно виден нижний этаж. Он был затоплен. Окончательно и бесповоротно, может трубу прорвало или что-то откуда-то затекло. Мне не известно, но вода была чистой, прозрачной и кишела рыбой. Белыми телами жаберных, с красными плавниками, что так сильно контрастировали с окружающей зеленью. Они били хвостами по влаге, всплывали за глотком кислорода и вновь ныряли под воду, находясь у самой поверхности, лениво плавая и потираясь пухлыми телами друг о друга. - Красиво, - завороженно ответил Волк, заметно расслабляясь, глядя на хордовых. - Интересно, их можно есть? - зачем-то спросил я, склонив голову на бок и жалея о том, что с собою нет настоящей камеры. Заснять бы. - Могу послать крыс, они узнают, - пожал плечами Ломонт. - Не думаю, что это хорошая ид... - ПИИИИИИ! - с визгом восторга, крысы кинулись вниз, спрыгивая с перил в воду. Лететь три этажа. Самоубийцы. - А они... - начал я. - Голодны. Трупы надоели, - флегматично отозвался Волк и закурил. - Не хочу ЭТО видеть, - отвернулся я от неприятного зрелища, решая, чем бы озадачиться. - Зато, с уверенностью могу сказать, что еда крысам нравится, - фыркнул монстр. - Ой, заткнись, - толкнул я его в плечо и побежал вперёд. К магазинчикам. Часть S.W.A.T. за мною следом. Мило. Ломонт быстро нашёл меня у дальней витрины, подмигнул и шмыгнул в бутик. Я за ним. В итоге, мы стали заходить в отделы, начали мерить вещи, быстро, комкано, со страхом, что нас застанут зомби без штанов на жопе, но всё же, оно того стоило, и адреналин сильно грел кровь, гоняя клетки тел по организму. - Примерь это, - запыхавшись, влетаю в ярко освещённую кабинку, протягивая Волку "US Ultra Violet" комбез - насыщенно фиолетово-бело-чёрный камуфляж. Очень мужественная расцветка. Ломонт лишь фыркает в ответ и стягивает с себя вещи, без пререканий. Чёрт, Волк идеален во всём! И сейчас - просто глаз не оторвать от тела, чувствуя, как своё предаёт, отзываясь животными инстинктами там, внизу живота, под пупком, под самой кожей, чувством собственного достоинства вкручиваясь внутрь, свивая нервные нити в спирали, что, проходясь по телу, отдаются щекоткой аж до самых стоп. - Ну как? - вопрос ужастика вывел меня из задумчивого созерцания этого... Твою мать! Я чуть не взвыл от желания содрать с Ломонта этот блядский "фиолетовый", чтобы тут же нацепить на него что-то менее... вызывающее. Определённо, я угадал с размером, вещь как влитая сидела на совершенном теле, подчёркивая тонкой, натянутой (где надо) материей литые мышцы, обрисовывая все контуры, заставляя слюну закипать во рту от форсирующей в венах крови. - Круто, - глухо протянул я и в миг ретировался в свою кабинку. - Шуга, не переживай, ты тоже можешь подкачаться, - обольстительно утешил меня Волк, лишь делая вид, что не распознал моей реакции на него, заглядывая в мою кабинку и хмыкая в голос, натурально щупая меня глазами. - Хотя, я бы на твоём месте, не стал бы качаться. Ты великолепен в своей стройности, - скромно пробормотал Ломонт, отводя глаза и скрываясь за ширмой. И вот как мне реагировать на всё это?! В конечном счёте, мы что-то оставляли (до хера всего! Не кони ломовые, чтобы баулы таскать), что-то брали с собой в навороченных пакетах (99% - практичные вещи и только 1% - личное безумие), опять же делая вид, что это брендовые шмотки, последней, о-о-о-очень дорогой и писец эксклюзивной коллекции какого-нить Хитрожопинского дизайнера из центра Нью-Йорка. Странно, но да, такое представить не казалось сложным. Мы просто шли дальше и каждый играл свою роль, псевдо-натуральностью эмоций поддерживая друг друга, показывая на своём примере, что ни за что и никогда нельзя опускать руки, что не стоит сразу сдаваться, что даже в череде плохих дней, можно найти, если не выгоду, то уж точно нечто хорошее и стоящее. Может, мы и не правы. Но кто нас осудит? Кто имеет дозволенность говорить, что мы, ошалев от внешнего мира, слетели с адекватности? А что, если это и есть - наша адекватность? А что, если мы просто так адаптируемся к новой жизни? Нам так проще, легче, ТАК есть возможность пережить потери привычного и мирского, и не зацикливаться на настоящем. Да, мы на многое закрываем глаза, но не принимать же всё близко к сердцу, день за днём, час за часом, минута за минутой, считая секунды, убиваться по тому, что уже не вернуть, не восстановить, не обрести вновь. И не начать сначала, не в том ключе, какой был, но можно попробовать иначе. И пусть всё наше поведение - бред, зато мы не страдаем, не упиваемся жалостью к себе, не забиваемся в угол, пища на телефон "Почему не едет 9-1-1?". Нас не спасут, нам не помогут, всё что мы можем - всё в наших руках. Наши иллюзии нам приятны, так почему бы не продолжить этот фарс с игрой в трагичную судьбу персонажей из Большого театра? Всё не так плохо, как кажется. В конце концов, мы не гордые, и если не можем подстроить обстоятельства под себя, то можем подстроиться под них. Мимикрирование души и сердца тоже считается, а не только по внешним признакам. Раз и мы другие, и мир другой, и все в одной теме. Мы не влачим жалкое существование, мы живём. Вот. Что. Главное. Набегавшись по этажам, поняли, что нужно зайти вон в то, угловое, уютное кафе в стиле рыцарских времён с антуражем в виде факелов на стенах, каменной кладкой стен, кованными столами-стульями. Где всё так изыскано и красиво, не древность, конечно, но похоже. Так что притвориться вновь легко. Сели за центральный столик, упорото, время от времени разговаривая с пустотой - типа делали заказ официанту. Бурно обсуждали давно устаревшее, выцветшее от времени меню и спорили о том, свежие ли продукты подают в этом месте. Смеялись и хохмили, делали вид, что у нас деловая встреча, обсуждая индекс Доу-Джонса и сетовали на то, что баррель нефти подорожал на пару центов. И пусть всё выглядело жутким маразмом. Пусть. Главное, что мы чувствовали себя обычными. В обычном мире. В привычной обстановке. И словно нет хаоса, там, на пустой улице за пределами ТЦ. И только тяжёлый взгляд был укором из каждого тёмного угла, от чего сердце рвало в клочья, от чего хотелось плакать (сильно так, не по-мужски, мученически и громко, выплёвывая боль и усталость слезами), от чего трясло и ломало изнутри. И казалось, что не то, что я не прав (мне нужно уходить в отрыв, искать что-то новое, размыкаться с Глумом, чтобы была возможность... скучать), но... да, что-то было в моём поведении кощунственное по отношению к моему ужастику. А полчища крыс попискивали, изредка, но напоминая своим существом, что мы не одни, что всё иначе, что всё, что здесь - л-о-ж-ь, что всё не так, как мы того хотим. Но и это не было проблемой. Мы уже привыкли, притёрлись к новой действительности и влились в новую, далеко несовершенную, но всё-таки родную вселенную. Пушистые чудовища слепо охраняли своего сюзерена и меня заодно. От этого на душе становилось теплее. Не хочу признавать, но я становлюсь зависимым от Ломонта. Не знаю, хорошо это или плохо, но то, что факт - так точно. И только зомби, что раз от раза попадались нам на пути, пугали и наводили жути (кажется, что вот к ним я никогда не привыкну). От кого-то мы задорно смеясь, убегали, кого-то сжирали крысы, а с кем-то Ломонт сцеплялся - лихо и задиристо - красуясь передо мной. Пока мы не вышли в пятно света, слепящего и яркого, аккурат под стеклянным куполом в потолке, что отражался от пыльного пола бликами солнца. Я не успел обрадоваться тому, как здесь, пусть пустынно, но красиво, своей тёмной, жуткой красотой, словно вид с картины психически больного пациента закрытого учреждения. Напали несколько мертвых оживших. Я даже не успел сосчитать сколько их было, то ли трое, то ли пятеро. Не важно. Важно то, что с Ломонтом всё было иначе. Когда против зомби выступал Глум, в их (мёртвых) телах, глазах, жестах, во всём - чувствовалась-виделась паника, слепое подчинение. Бой был тихим, на ином уровне, словно вялым и несколько размеренным. Ломонт же выступал в лоб, он дрался на равных, бесстрашно выставляясь против задохликов, как и они, без опаски и смятения шли на него. И это было... слишком сильно, слишком много, слишком громко, всё было слишком. То, как чудоВИЩЕ размахивал руками, как перехватывал корявые синюшные руки, как его кусали, от чего я заходился немым воплем, сильнее вжимаясь спиной в стену, не смея мешать криком-действием. Всё равно ничего не могу. А Он - мог. И делал. Но самым кошмарным было то, что Ломонт наслаждался процессом. Если Глум защищал меня, с какой-то ленцой отваживая тварей от моего живого и вкусного для них организма, то Ломонт... он был настоящим монстром. Один из мёртвых подполз ко мне, упущенный Волком в порыве боя, он вскочил на свои шаткие, с отваливающимися кусками мышц конечности и дёрнулся ко мне, слитно, сильно, посылая тело к вожделенной еде и влаге свежей крови, скаля свои почерневшие, обваливающиеся как после цинги зубы. Не смог закричать, не вдохнуть-не выдохнуть, просто замер чёртовым тушканчиком, пялясь на движущийся труп во все глаза. Три шага до меня, три шага до смерти. Сильная рука, раненая, но быстро заживающая, с выступающими мышцами - красивыми и мощными - перехватила тварь за шею, пальцы сжались на гортани и с силой - верх и назад, отрывая тело трупа от пола, приподымая и тут же роняя на безупречно чистые плиты, лишь с налётом пыли. Короткий полёт, вздёрнутые конечности с костлявыми прорехами на коже, вниз, удар черепа об пол, под громкий, слишком громкий чвак. Череп не разбился, не расплющился, но с него потекло, ало-бурое, мутное, вонючее. Затошнило и тело затрясло. Так сильно я ещё ни разу не боялся, даже, когда лично выступал против этих тварей. Крысиный Волк припал в движении на одно колено, словно воздавая почесть охоте, рыкнул, вцепился озверевшим взглядом в тело на полу, что рукой так и жал в плиты. А тело дёргалось, хрипело, извивалось ужом. Ноги подкосились, и я съехал вниз, почти рядом, по стене, зажимая рот ладонью, давя пальцами на губы, сдерживая ужас. И так и НЕ смог закрыть глаза, НЕ смог закричать, НЕ смог выблевать внутренние органы, что скрутило узлом и окислило желчью. Ломонт перехватил тварь за виски, сжимая их одной рукой - двумя пальцами: большим и указательным. Другой, как крюком, подцепил челюсть, без опасений, страха запустив руку в пасть мёртвому, позволив себя укусить вновь, словно и не чувствуя раны, лишь лихо улыбаясь. Рывок, и с противным хрустом, звуком рвущейся ткани, вылета суставов из пазов - оторвал нижнюю челюсть от черепа, ляпаясь чужой кровью, смотря прямо в глаза твари, насмехаясь над поверженным врагом. А недотруп... он пялился во все глазищи на победителя, смотрел так, словно готов был заплакать от боли, точно спрашивал "За что?", как будто укорял чудоВИЩЕ в том, что тот напал, а он - зомби - лишь голоден, и этот голод сильнее человеческой рациональности. Всё-таки вывернуло, прямо на пол, дёрнувшись телом в сторону. Я бы всё смог стерпеть, но не зачатки чувств-эмоций у тех, кто уже по идее не может, не имеет не то, что права, возможности на ощущения. Тело содрогалось долго, и я не слышал ничего, кроме себя и стука крови, что шумом прибоя под висками, врезалась тупым предметом в кожу, рвано раня её. - Пошли, - вздох облегчения, тёплые руки обхватывают со спины, и я куда-то иду, как ведомая собачка, просто слепо передвигаю ноги, а вокруг пустота, а внутри пустота, и я хочу лишь домой, закрыться в комнате, смыть с себя пот и вонь сражения, в котором не принимал участия, отдаться флюидному страху и, увалившись на постель, скромно уснуть. Как жаль, что Глум не смог помочь, я чувствовал, как он мечется за пределом - чертой света, как рычит и бесится в бессилии, как в ужасе смотрит на меня и воет грустью, что не рядом, здесь, но не со мной. Волк тоже урод, вообще-то, мог бы своих зубастиков попросить о помощи, но нет крысы сидели по краю, смотрели на воинственного вожака со своим звериным тихим обожанием, наверное, гордились своим предводителем. Да только для нас вся его возня могла выйти боком. Для меня! Меня... И всё же... Ломонт довёл меня до туалетов, где я спокойно прополоскал рот и бледную рожу в холодной воде. Легче не стало, внутри давило, распирало, клекотало. Хорошо что мы молчали, я бы не смог сейчас вести конструктивный диалог. Это выше моих физических возможностей. Но взбодрившись, я припустил назад, ближе к дому, боковым видя, что чудоВИЩЕ рядом, краем уха слыша заливистый, близкий писк. Кажется, крысы кого-то по пути пожрать успели. Не знаю, не уверен, всё слилось в пятно. И только подойдя к своему крыльцу, я понял, трепетно и нежно, что меня ждут. Но сегодня это не вызвало облегчения. Пока думал, что сказать Ломонту, он наклонился и попытался меня поцеловать, то ли в щёку клюнуть, то ли по губам вскользь мазнуть. Вздрогнул, как от леща с размаху. - Не н-на..до, - робко попросил я, пряча глаза за ресницами. - Хорошо, - тут же понуро отступил назад Ломонт. - До завтра, - уже без надежды, тупо констатируя факт. - Пока, - вяло махнул ему рукой, с силой сглатывая густую горькую слюну. И только сейчас заметил, что так и сжимаю в руке яркие пакеты с "покупками".