Перекати-поле

      В придорожном супермаркете Блорпи было прохладно и пахло средством для чистки ковров, хотя, куда ни взглянешь, везде пластик и кафель. Двери специально сделали двойными, чтобы при их открытии холодный воздух не сразу покидал торговый зал. Однако кондиционеры тут включали так, что, если пробудешь в магазине больше часа, наверняка что-нибудь себе отморозишь. Именно поэтому мы с мамой не снимала специальные защитные комбинезоны с капюшоном, поддерживающие приемлемый терморежим.       Весь туристский сезон на этой планете мы жили в небольшом белоснежном отеле, похожем на свадебный торт. Три этажа были забиты гостями, а вот чердак еще даже не отделали. Под пальмовой крышей висели гамаки, и хозяин разрешил оставаться там сколько угодно, лишь бы его отель попал на страницы нового издания туристского справочника, над выпусками которого работала моя мама. Хозяина отеля звали Хуан, и почти каждый день, взяв еще теплые лепешки с зеленью и фасолью и орблачный сок, он возил нас по окрестностям. Иссушенную землю около соляного озера покрывала розовато-бежевая пыль, матовая и легкая, как песчаник, небо, свинцово-синего цвета, приобретало размытый пористый вид. Отовсюду виднелось озеро — чистейшее и искрящееся, под солнцем оно казалось выпуклым как линза. В городе была всего одна мощеная прогулочная улица, ближе к вечеру мать выступала в одном из кафе на ней. Она пела и читала стихи, стоя на маленькой дощатой сцене, напротив которой всегда были или дешевый бар, или лотки с подтаявшим мороженным, а на стенах — чаще всего висели картины, на которых изображались вулканы, покрытые снежными шапками. Посетители подходили к краю сцены, где сидела я, клали деньги в шляпную коробку.       — Ох уж эта творческая жизнь, — иронично тянула мать после выступления и протягивала мне мелочь. Это был мой честный заработок.       Ночами, если она не работала над справочником, то танцевала на крыше с Хуаном. Как же мать была красива — босая, в вышитом платье с открытыми плечами. Настоящая любовная магия. Мне и сейчас легко представить, будто качаюсь в гамаке и смотрю на нее, танцующую с этим парнем.       Теперь над планетой вставали три солнца в зените. Туристов не стало — сезон был окончен, улицы опустели, а Хуан закрыл отель.       Мать говорила по видеосвязи с издателем. Разменяв мелочь в автомате, я двинулась вдоль стеллажей, скользя по бледно-розовому, вымытому до блеска кафелю, потом свернула направо и нашла стойку с любимой газировкой во втором проходе. Ни одной бутылки Громоблаза не было. Беспощадный свет ламп отражался от сверкающей поверхности рекламного плаката. Суперзвезда с него, словно насмехался надо мной.       Подошла мать, подняла в ладонях мое лицо, вытерла слезы крепкими пальцами.       — Не плачь, Олив, — ласково сказала она, пытаясь подавить смех. — Купишь в следующий раз и сама отдашь деньги.       Я кивнула, но слезы опять застучали по полу. Тогда мать подвела меня к стенду с сувенирами: царство сушенных насекомых в брелоках, разномастные магниты все форм и расцветок, закладки для книг, футболки, что придутся впору даже динозавру.       Сидя на тротуаре, в тени от бетонной стены здания, мы с матерью рассматривали крошечный альбом с фотографиями планеты. На фоне соленых озер, песчаных дюн среди лунного пейзажа, гор и равнин, выжженных солнцем, виднелся чей-то силуэт, расплывчатый, словно набросок. Я листала страницы, и абрис фигуры путешествовал по пейзажам. Чувствовал ли себя одиноко тот, кто был изображен на фото? Ведь он оставался там совершенно один.       Невесть откуда появившийся звездный странник протянул бутылку Громоблаза.       — Это нам? — спросила мать, сверля его большими, черными, как маслины, глазами. — Вот спасибо.       — Надо помогать. — Незнакомец надвинул на лоб огромную шляпу с золотой звездой посредине.       Тоже самое я сказала потом девушке-зборнаку, изнывающей от жары рядом с орблаколонкой, — такой же бесприютной путешественнице, как и мы.

***

      Планета Оки-Доки оказалась пустынным краем. Появляющееся из-за перистых облаков солнце припадало к земле в невозможной желтизне горизонта. Из пустыни дул горячий ветер, сворачивая стебли цветов и подстриженную траву в пучки тусклой соломы. Только кактусы цвели пышно, точно вобрав в себя все живительные силы этого мира. На линии горизонта по рыжевато-коричневым склонам далеких гор карабкались огромные голубые тени от ближайшей планеты в метеоритных кольцах.       Сидя за пустым обеденным столом, я наблюдала за матерью. Ее новый любовник был управляющим кафе на въезде в город, и теперь мы возвращались сюда, как только выдавалось свободное время. Мать жаловалась, что уже не влезает ни в один комбинезон, а он обнимал ее вокруг бедер, делал вид, что хочет укусить. Этот мужчина не пытался чересчур активно подружиться со мной, но я быстро привыкла к нему. Подняв лицо к солнцу, купаясь в его яростных лучах, я смотрела на них и представляла, каково это иметь отца. Настоящая семья: папа, мама и ребенок. Вот пригородный дом, двухэтажный, свежевыкрашенный и уютный; качели из старой шины в заросшем саду; велосипед, купленный на распродаже; своя комната с двухъярусной кроватью, чтоб можно было приглашать кого-то из подруг на ночевку; проверка уроков после школы и летний лагерь; день рождение с салютом во дворе и тортом со свечками. Этот мужчина был надежным и заботливым, он мог взять в руки будущее, вырвать нашу жизнь из эфемерной дымки. Если бы мама только полюбила его. Но огромное желание остаться здесь одновременно и пугало меня.       Две дюжины белых столиков ждали, когда их приберут: смахнут засохшие крошки, вытрут липкие круги от стаканов. Грязная посуда, немытые ножи и вилки громоздились на подносах. Официантка по имени Мишель медленно двигала тележку вдоль прохода, зевала и терла глаза, выдавливая из них дрему. Я принялась помогать ей, как могла, убирала со столиков, выбрасывала пустые упаковки, относила в мойку посуду.       Чтобы создать иллюзию света и пространства, на торцевую стену наклеили огромную раскрашенную литографию, на которой был изображен тропический пейзаж: белый песок, лазурное море, синее небо и кокосовые пальмы. Я протирала фотообои, когда в кафе зашел высокий скелетообразный в черно-красной мантии, окруженный подчиненными. Мишель, стоящая на кассе, сказала, что их называют «ищейками», а скелет, на которого они работают, сам лорд Хейтер. Забирая заказ, он улыбался моей матери, восхищенно разглядывал ее. Мать рассматривала лорда в ответ, сверкая черными глазами, пока он не засмущался и не отвернулся. Друг мамы был занят, упрашивая кого-то из посетителей слезть со стойки, поэтому мы с Мишель раздавали дозорным упаковки комплексного обеда, строго по одной в руки. Кто-то не взял свою порцию, прижав ее к груди, мне пришлось бежать за ищейками до самого трапа их корабля-черепа. Хейтер даже сразу не понял, кто это тянет его за мантию — с дозорами я была почти одного роста.       — Про Пиперса опять забыли, — сказал лорд, посмотрев на зажатые в своей руке две бутылки диетической колы и взяв у меня упакованный обед. — Так, мелкая, шагай-ка отсюда. Пока я не передумал и не забрал тебя на корабль.       — Заберите и мою маму, пожалуйста, — не задумываясь, выпалила я, — она очень красивая и не замужем.       Хейтер что-то пробурчал себе под нос, пряча зеленые глаза в темноте капюшона, но я успела заметить, как он покраснел. В сопровождении ищеек, лорд поднялся по трапу, напоминающему гигантский язык.       Брызнул ослепительный, нестерпимо яркий свет и корабль-череп резко взмыл в небо.

***

      Пламя заката пробивалось сквозь облака — казалось, что над небосводом Кристалин-7 возвели багряный купол. Холодный ветер, что гнал по небу тяжелые облака, иногда стихал, и солнце проглядывало сквозь потихоньку рассеивающуюся пелену туч. Планета встречала серой столицей и красно-желтыми факелами деревьев, сплошь пронизанными прохладным солнечным светом. Он ложился косым шлейфом солнечных зайчиков, словно пенное золото. В лужах, усыпанных палой листвой, как в зеркале отражались спешащие по своим делам пешеходы, мигающие огни фонарей и машин, со всеми своими формами и световыми оттенками. Их тонкие подсвеченные силуэты неумолимо перемещались, словно тень от иглы солнечных часов.       Пришло время опять идти в школу — пятую за последние два года. Дни напролет приходилось заполнять контрольные бланки — учителя тестировали меня, думали, я не знаю языка или умственно отсталая. А мама ни разу не спросила, почему так. Школа была неприятной обязанностью, работой, которую надо было сделать. Другие дети, радостные, умилительные, не отягощенные памятью, пугали меня. Их было слишком много: бегающих, кричащих или плачущих, и я не искала с ними дружбы.       Назавтра оставался последний тест, и этим вечером мать взяла меня с собой. Со смотровой площадки открывался завораживающий вид на главную достопримечательность планеты — скопище гигантских радужных кристаллов. Кажущиеся нарочито вытянутыми, они преломляли и раскрашивали отсветы в радугу светозарных красок, сами же, украшенные немыслимыми складками и невозможными извивами, попросту превращали задний план в декорацию. Но всем так хотелось видеть нескончаемую пляску искорок и семицветных вспышек неисчислимых оттенков, каких будто бы не бывало в природе и которые, точно не имели привязки к реальному миру.       Я знала, что у матери свидание, даже догадывалась, кто нас ожидает, — загорелый парень с лепными чертами лица, мечтающий стать писателем, был намного ее моложе. Завороженно и беспомощно он смотрел на мать, очарованный ее невероятной, но такой коварной красотой. Мне не хотелось им мешать, и они быстро забыли, что я еще здесь.       Перевесившись за бетонное ограждение, я тянулась к маленькому отростку кристалла, который легко бы уместился в мою ладонь, с ужасом понимая, что попросту могу сорваться вниз. Он манил бесконечным множеством цвета и света, и горечь отчаяния жгла горло. Но — чудо! Чьи-то сильные руки подхватили меня, и знакомый голос с хрипотцой шепнул над ухом: «Давай, ломай быстрее! Пока никто не видит!». Мелькнула мысль, что это неправильно, но пальцы уже сжались, и раздался хруст. Среди незнакомых лиц, разговоров на неведомых языках и мельтешения причудливых одеяний, лорд Хейтер подбрасывал меня вверх и ловил у самой земли, заставляя оглушительно визжать. В глазах рябило, захватывало дыхание, но подобного наслаждения я никогда не испытывала в жизни.       Хейтер ушел с друзьями — Вондером и Сильвией. Они растворились среди других туристов, которые сновали взад-вперед, потерялись в узких переулках, подхваченные грезами приключений, что так соблазняли и прельщали мою маму. Их носило беспорядочно по жизни, как и меня. Но я не хотела быть такой, мне не нравилась жизнь, наполненная странствиями. Зачем же я так долго пыталась сделать из себя оптимистичную путешественницу, если не была такой по натуре?       Вертикальные лучи вечернего солнца дарили предметам широкие насыщенные тени. Синий оттенок неба поглощал бледно-розовую дымку на западе, воздух становился сырым и прохладным. Солнце напоследок озарило верхушки симметричных лиственниц розовым золотом, но не обещало прекрасную погоду.       Внезапно откуда-то издалека возник звук, похожий на шум реактивного мотора. Он быстро стал громче и затем вдруг смешался с воем сирены. На смотровой площадке, где я стояла, было хорошо видно зависший в воздухе корабль-череп. Его трап раскрылся плавно, мягким скользящим ударом ложась на тротуар. Спускаясь с него, армия лорда Хейтера наступала, съедая чистый черный асфальт и темнеющий небосвод с одинаковой легкостью. Искрились и сверкали шлемы и бластеры, развевались знамена. У меня возникло чувство, будто я наблюдаю какой-то сногсшибательный киноэффект. Все происходило невероятно быстро.       Народ бросился врассыпную, лица вокруг стали бледными и плоскими, словно двумерными. Гомон возбужденных голосов, вопли — все многократно усилилось. Казалось, что на километр вокруг не было ничего, кроме беспросветного ужаса. Я металась, боясь быть задавленной толпой, тщетно пыталась унять колотившую меня дрожь. Бегала кругами, слишком испуганная, чтобы плакать, прижалась к какой-то женщине — длинная фланелевая юбка, покатые плечи, добрый взгляд. На руках у случайной спасительницы был маленький мальчик, тихо хнычущий, как заевшая мелодия в музыкальной игрушке. Слезы брызнули, как забивший из-под камня источник. Мама, где ты?! Невозможным казалось, что в легких может хватить воздуха на такой долгий пронзительный крик. Мать выпрыгнула точно кошка, встрепенувшаяся перед тем, как вонзить когти, закричала на меня, прижала к себе. А затем начался обстрел, но палили по дозорам. Что там случилось, было неизвестно, может кто-то проник на корабль или сами ищейки устроили саботаж. Но я едва замечала это, все было лишь очертаниями в дыму, застилавшем округу.       После атаки мы вернулись в разграбленный отель, и мать велела мне забрать все, что хочется. Мы улетали с Кристалин-7 в спешке и возвращаться не собирались, вещей всегда было немного. Зажав руки между колен, я смотрела в иллюминатор, следила за бегущей вверх-вниз от столба к столбу канителью проводов, корабль стремительно заходил на взлет. Потом, отстегнув ремень безопасности, играла с безделушками — маленькими сокровищами, что скопились у меня за время бесконечных переездов. Радужный кристалл приятно холодил руку. Внутри его крохотные трещинки создавали удивительный лабиринт, запутанный и безвыходный, но ничего красивее я в жизни не видела.       — Ты прекрасно знаешь, какой жизнью мы живем, — тихо сказала мать, склонившись так, что ее усики касались моих. — Представь, насколько я была не готова к рождению ребенка. Ничто не могло быть более чуждо мне, чем материнство.       Уронив ладони на колени, я обиженно посмотрела на нее. Ничего не хотелось понимать.       — Если бы у нас был папа, стало бы легче.       Мать снисходительно улыбнулась, глядя на меня с жалостливым чувством.       — От отцов одни неприятности, — иронично мурлыкала она. — Поверь, тебе повезло. У меня-то был один.       Не выдержав, я чуть улыбнулась.       — Никогда не допускала мысли отказаться от тебя. — Мать протянула широкую ладонь, раскрыла пальцы, пропуская сквозь них сухой воздух пассажирского салона. — Ведь мы с тобой единое целое, ты — часть меня.       Заводя со мной такие разговоры, она часто забывала, что я еще ребенок. Дорога была моим домом, а мать — целым миром, и она бесконечно любила меня.