Москва слезам не верит

К вечеру Наполеон совсем расклеился, хотя до последнего этого не признавал. Немудрено было простыть на чердаке, но почему-то они оба не подумали, что такое вообще возможно. Весь день Соло отпаивался чаем, потому что на даче не было абсолютно никаких лекарств, даже привычного от всех болезней пирамидона. Впрочем, даже если бы Илья и нашел что-нибудь, гордый американец не стал бы принимать советские лекарства, искренне считая, что российская медицина очень и очень отстает от западной. В этом он, конечно, был прав, ведь поголовно все чиновники предпочитали лечиться за границей. Курякин лишь вздыхал, иногда подтрунивая над своим коллегой. Над больными не издеваются, но Илью прямо-таки распирало от вида Наполеона. — Сильно горло болит? — спросил русский, когда брюнет отставил в сторону пустую кружку. Пить больше горячий чай он не мог по двум причинам: его бросало в жар, и он уже устал бегать в туалет. С туалетом у американца вообще дела обстояли плохо. Мало того, что нужно было бегать через весь участок, так он еще и был таким по-русски простым и до безобразия устаревшим. Олег, наверное, очень рад, что заставил американца срать в дырку. Но деваться было уже некуда. — Все нормально, большевик, завтра буду в форме, — заверил Соло и с силой прочистил горло. Жаловаться он себе просто не давал. В любом случае, этот отдых можно было засчитать за личное испытание, которое он себе устроил. И ведь, честно сказать, он был тут без всяких инструкций сверху. Порыв сердца привел его в Россию. И если кто-то сказал бы, что Наполеон Соло никогда не пойдет на подвиг ради любви, то для американца было подвигом остаться на четыре дня в глухой деревне без человеческого санузла и нормальных условий, к которым он привык за железным занавесом. Илья вздохнул и встал из-за стола. Отыскав фартук, он быстро повязал его на бедрах и принялся что-то делать за плитой. Соло с интересом смотрел, как мужчина плавит сахар в обычной ложке. — Ты делаешь мне леденец? — удивился американец. — Да, помогает от кашля, — пожал плечами Илья и вылил пожелтевшую карамель в блюдце с водой. Когда сахар затвердел, превратившись в плоскую конфету, Наполеон со смешком закинул ее в рот. — Спасибо. — Пока не за что, — кивнул Илья. — На ужин у нас будет картошка. — Картофель с чем? — С маслом, — рассмеялся русский и вытащил мешок с картошкой. — Чисть штук десять. — Я? Но я же… — Не умрешь. Почистишь, помой и поставь варить, а я скоро вернусь, — дав указания, Илья вдруг куда-то засобирался. Соло вздохнул и посмотрел себе в ноги. Курякин вернулся примерно через полчаса. Как оказалось, Вера Михайловна жила не близко. Зато у женщины дома оказалось и малиновое варенье, и пара горчичников, и даже аспирин. Вдогонку она еще отломила мужчине лист столетника (или, как его называли на Западе, алоэ). — Мне мять картофель? — спросил сходу Соло, когда Илья разделся и подошел ближе. — Нет, — мужчина взял вилку и проткнул картошку. — Сядь, — скомандовал он и слил горячую воду из кастрюли. Разломив каждый клубень на две-три части, мужчина быстро сбегал за пледом и, поставив кастрюлю на стол перед американцем, доброжелательно улыбнулся. — Ты предлагаешь мне ее есть прямо так? — не понял Соло. Рука русского в этот момент коснулась темных волос, и он наклонил его над кастрюлей, накрыв пледом. — Что ты делаешь?! — Дыши паром. — Ты издеваешься? — высунул голову тот из-под пледа, уставившись на товарища. — Дыши-дыши, это полезно. Илья даже не думал логически объяснять силу картофельного пара, для такой процедуры сошла бы и простая вода с травами, но над картошкой дышать было как-то роднее для него, чего не сказать об американце. Соло был несколько растерян от русской народной медицины. Он так надышался картофелем, что потом не смог съесть и половины этого блюда. Возможно, у него просто не было аппетита. И, несмотря на то, что на пару часов Соло избавился от заложенности (уж картофель ли помог, или все дело в алоэ, сок которого Илья выдавил ему в нос?), после у него сильно подскочила температура. Никакой чай с малиновым вареньем с этим справиться просто не мог. Даже таблетка аспирина почему-то не помогала. — Естественно, ты спать будешь здесь, — выдохнул Илья, уложив напарника на диване напротив горящего камина. — Это ничего? — Он большой, мы вдвоем поместимся, — пожал плечами русоволосый. — Пойду заварю тебе чай. — Я не могу уже пить этот чай! — почти капризно выдохнул Соло, которому по всем пунктам было дурно: от картофеля, от алоэ, от бесконечного чая с малиной, от горчичников, которые Илья ему приклеил — от всего. — Выпьешь. Тебе нужно пропотеть. Завтра будешь, как огурчик! — только и ответил он. Чайник закипел, и мужчина потянулся снять его с газа. Задумавшись о чем-то своем, Курякин обжегся о ручку, забыв о прихватке. — Черт! Пальцы рефлекторно сжали мочку уха, и боль сразу прошла. Чай он заваривать все же не стал, вместо этого мужчина налил в граненый стакан водку и смешал ее с вареньем. Во всяком случае, так лечились деды и отцы. — Что это? — недоверчиво покосился на стакан брюнет. — Пей залпом, — снова скомандовал Илья, и американец покорно проглотил это пойло. Кашлянув от того, что в этот раз водка пошла с трудом, Соло завалился на бок и, укутавшись в одеяло, сразу закрыл глаза. Ему действительно было плохо: он давно не болел и уже забыл это ощущение. Странно, что с его иммунитетом он расклеился так быстро. Через две минуты Наполеону казалось, что он сгорает заживо. Ему было жарко, и он действительно потел под одеялом, да так, что ночная пижама прилипла к телу. Но он терпел: Илью беспокоить больше не хотелось. Через полчаса Наполеон вдруг проснулся в состоянии вареного овоща. В доме было тихо, только лениво трещали поленья в камине. Затаив дыхание, американец услышал чужое. Илья спал. Было ли дело в горчичниках, которые до сих пор раздражали кожу? Или в аспирине и водке? Мужчина не знал, чем руководствовался, когда повернулся в сторону Ильи и придвинулся к нему ближе. Одеяла у них были разные, к сожалению. В желтом свете камина Соло наблюдал за чужим сном, не то охраняя его, не то порываясь украсть. И так жарко было, что хотелось потушить камин или хотя бы раскрыться. Последнее мужчина все же сделал, слегка выпутываясь из кокона одеяла, чтобы присесть на диване. Голова кругом шла, и когда Соло склонился над Ильей (не зная даже причины своего поступка), то чуть не рухнул на того сверху. С силой сжав спинку дивана, где она переходила в подлокотник, Соло тяжело выдохнул и наклонился еще ниже. От дыхания Ильи на своей коже в висках с болью застучало, а внутренний жар совершенно запутал мысли, которых в таком болезненном состоянии у него и так было немного. А русский спал. Казалось, его и танком не разбудишь. Но это и было прекрасным! Наполеон мог любоваться тем, к кому его тянуло. Тянуло так сильно, что он сам не понимал этих странных импульсов. Словно какой-то ток был между ним и Ильей, но эти безумные заряды чувствовал лишь он, мучаясь от этого в минуты, когда заряды хлестали по нервам. Что это? Что это такое? Хорошо это было или плохо, нужно было ему или нет — это было. От своих чувств было не сбежать и не скрыться, ведь даже океан не смог остудить ничего из того, что Ильей даже не разжигалось намеренно. У Соло пересохли губы от волнения, в мыслях несуразица из слов невпопад. Голова его, кажется, не ведала, что творило тело, а стук сердца мог бы заглушить танковую атаку. Наполеон не знал, что делать в данную минуту: радоваться крепкому забвению напарника или плакать от того, что это ничего не значит? И все-таки брюнет нагнулся еще ближе, ниже, срывая короткий поцелуй с губ Курякина. Тот даже не дернулся, продолжая мирно спать. А вот у американца сердце забилось под самым горлом. Сглотнув, Соло облизнул губы и уже хотел лечь обратно на свою часть дивана, в конце концов, что за глупости лезут ему в голову?! Он вел себя непрофессионально и очень-очень глупо. Но именно в тот момент, когда буря от украденного поцелуя прошла, и здравомыслие почти вернуло свою власть, губы Ильи раскрылись. Соло не помнил, что сделал. Кажется, он на каком-то импульсе снова поцеловал спящую жертву, но в этот раз сделал это с небывалой жадностью. Он словно в сокровищницу попал, где хранились богатства всех народов: мерное дыхание, теплота, влага рта. — Чт… — Илья даже ничего сказать не мог, сонно приоткрывая глаза и, наконец, складывая в мозгу все фрагменты смазавшейся картины. И он замер, вжавшись затылком в подушку. Наполеон, склоненный над ним, продолжал влажно целовать его губы. У русского дух перехватило, даже в висках застучало. Соло не отстранялся. Ему вдруг сделалось и страшно, и приятно, но близость с Ильей сделала свое дело — он уже вообще ничего не соображал. Рука его вдруг проникла под одеяло Курякина, и он провел ладонью по желанному телу. По груди, плечу и вниз по животу. И все это он делал не отрываясь от одеревеневших губ. Наконец, Илья отвернулся, с силой перехватив руку брюнета под одеялом. Сон как рукой сняло: Курякин даже не понимал, он зол или взбешен? В любой другой ситуации он должен был перевернуть все верх дном, но он лишь с силой сдерживал порывы напарника. Говорить лишнего тоже не хотелось: дом прослушивался. Когда и до Наполеона дошла причина молчания Ильи, он вдруг снова подался к мужчине и попытался вовлечь его в поцелуй. На что он рассчитывал? Но желания плоти сейчас были явно сильнее. Эта наглая попытка оборвалась крепким ударом с кулака. Илья соскочил с дивана, чуть не навернувшись (потому что запутался в одеяле). Воздух искрился. Никто ничего не говорил, лишь тяжелое дыхание разбавляло звенящую тишину и треск поленьев. Глаза Ильи горели недобрым огнем, и он выставил указательный палец перед собой, явно предупреждая о последствиях. — Спи, — все-таки сказал он и содрал свое одеяло. Соло хотел было что-то сказать, возможно, извиниться? Но Курякин вновь выставил палец и прикрыл глаза. Его трясло, но он изо всех сил пытался это сдержать. Соло бессильно упал спиной на диван и, что странно, почти сразу уснул. А вот Илье было не до сна. Сначала он мерил шагами столовую, а потом вообще вышел на террасу, чтобы остудить голову. Губы уже высохли, но он продолжал тереть их пальцами, пока те не закоченели от холода. Ему не было противно, скорее он просто не мог этого принять. Поцелуй с мужчиной запомнился ему обычным поцелуем. Разница была лишь в том, что Илья чувствовал щетину. Думать, правда, об этом совсем не хотелось, и мужчина вновь глубоко вдохнул, пытаясь раствориться в ноябрьском холоде. На дворе стояла изумительной красоты ночь: небо было покрыто мерцающим покрывалом из звезд, вокруг тишина, запахи сырого дерева и земли творили что-то невероятное. Оставалось только сдохнуть от такой красоты или написать о ней в романе, но Илье было не до лирики. «Все, пиздец», — подумал он. Других мыслей у него не было.