Москва слезам не верит

Бывало ли с вами такое, когда день, не нагруженный ни физически, ни, казалось бы, морально, все равно выжал из вас все соки? В такие моменты неутолимо хочется завернуться в теплый плед и абстрагироваться от всего. Как в лучших романах в эти минуты спасали лишь спокойная обстановка и расслабляющий треск древесины в камине. Но агентам «А. Н. К. Л.» было далеко до расслабления. Они лежали, плотно прижав руки по швам под одеялом, и смотрели в темный потолок, на котором тенью занавесок играл лунный свет, а желтые блики прыгали прямо из горящего камина. В таком напряжении даже дышать было сложно, но каждый делал это ровно и практически в унисон друг другу. В какой-то момент один из них почти засыпал (веки тяжелели, мысли лениво проносились в голове, прячась за дымкой дрема), а другой совершенно случайно шевелился, и сон трусливо прятался где-то за пределами дома. У Ильи страшно затекла рука, которую он загнул себе за голову и лежал так около получаса. Им определенно нечего было бояться, но напряжение хлестало дикими волнами, не давая ночному забвению накрыть обоих. Соло не решался разрядить ситуацию разговором. В конце концов, каждый из них усиленно притворялся спящим. Американец чуть повернул голову вбок. Курякин сосредоточенно изучал дощатый потолок или считал овец, перепрыгивающих через забор. Пушистые ресницы бросали густые тени, а темные глаза отражали желтый свет огня. Именно сейчас, когда кожа мужчины окрасилась в желтый, Наполеон вдруг вспомнил чарующую подробность прошедшей ночи. Прикрыв глаза, он глубоко вдохнул, сбив «марш» дыхания, и окунулся в свои ночные фантазии. Перед глазами мелькали картины, будоражащие воображение. Воспоминание о поцелуе смешалось с откровенностью купания в бане. Все естество Наполеона поднялось от одних мыслей, стремясь прикоснуться к желаемому. Такое острое возбуждение он испытывал очень редко, но всегда рядом была женщина, способная утолить зверский голод. С прибытия в Москву в постели сексуально активного американца не было ни одной пассии, от чего нынешнее положение становилось практически плачевным. Наполеон заерзал на месте, пытаясь найти самое удобное положение, а вместе с этим сильнее скомкал одеяло над собой. Пользуясь таким шумом, Илья, наконец, убрал руку, вытянув ее вдоль тела. Ее сразу закололо, и на мгновение она даже онемела. Сжимая ладонь в кулак, чтобы кровь быстрее достигла кончиков пальцев, Курякин тяжело выдохнул через рот, привнося этим в фантазии Наполеона новые нотки. Брюнет болезненно нахмурился: все мысли Соло скопились в одном месте, и он все-таки сжал свою плоть через ткань пижамы. Все нужно было делать тихо, но дышать ровно получалось уже с трудом. — Не могу, — вдруг высказался Илья. — Здесь слишком жарко. И Наполеон мог его понять. Он просто пылал от желания. Курякину, конечно, жарко не было. Русский просто не мог глаз сомкнуть рядом с напарником. Решив все-таки провести ночь на чердаке, он присел на диване, но тут горячая рука схватила его за запястье. — Просто лежи рядом, — попросил брюнет, и Илья недоверчиво опустил взгляд на фигуру американца. Благо, было темно, и в свете камина и луны проступающие красные пятна на щеках Соло были незаметны придирчивому взгляду русского агента. — Пожалуйста. Илья чисто из какого-то сострадания вновь лег, но теперь на бок. Вперившись взглядом в коллегу, он просто молчал, и Соло вдруг тоже повернулся к нему — одна рука была загнута под голову, вторая легла поверх одеяла. И пусть тело желало прикосновений, Наполеон не мог опустить свои чувства до простой мастурбации. — Просто представь, что мы находимся в месте, где от нас ничего не требуют, и мы ничего не должны. Нет войн, нет беспорядков, это настоящая утопия, где мы вольны делать все, чего нам хочется, — вдруг тихо заговорил Соло, смотря в глаза Курякина. — Ты знаешь, что сделал бы я? — Догадываюсь, — коротко ответил тот и нахмурился, уловив сбитое дыхание друга. Свое, к удивлению, тоже норовило сбиться. — Я бы сейчас оказался в комфортабельном отеле с лучшим обслуживанием, — хохотнул Наполеон. — Эдриан назначил бы мне встречу, на которую я бы не пришел, ведь теперь имею на это право. Я ничего никому не должен. Я свободен. Свободен от своего прошлого, свободен от настоящего. Мое будущее — безгранично. Но если бы вдруг я увидел подозрительного мужчину в желтой замшевой куртке и кепи… — Соло, не нужно таких откровений. Это дикость, — предостерег русский, но Наполеон не желал его слушать. — …Я бы точно подумал, что это — русский шпион, угрожающий моему спокойствию, — спокойно продолжил он. — И будь у меня выбор, а он у меня был бы, ведь мы в утопии, я бы все равно не прошел мимо. Окажись ты преступником или героем своей страны, я бы все равно не прошел мимо. Возможно, я бы хотел этого, но я бы просто не смог. А ты, Илья? Где ты в этом мире?.. — Я, — начал русский и тяжело вздохнул, — я в Аду. Илья вдруг снова лег на спину и уставился в потолок. Ему было неловко от того, как открыто Наполеон мог говорить о своих чувствах. Эти чувства были неправильными, от этого, наверное, ему, Наполеону, так отчаянно и хотелось их испытать. Наполеон Соло со своим воровским прошлым грозился украсть покой русского агента. Илья не знал (и, честно сказать, старался об этом даже не думать), что именно между ними. В какой момент их слаженная (если можно так выразиться) работа вылилась в эти недоговоренности, недосказанности? Конечно, Наполеон вряд ли держал язык за зубами (особенно прошлой ночью, будь она неладна!), но все недопонимания и недосказанности выпадали на долю Ильи, который в силу своих убеждений и мировоззрения просто не мог разложить этот вопрос на составляющие и решить их проблему. Он просто не понимал, почему выбор американца пал именно на него? Роскошь, многообразие, люксовая еда, дорогие предметы искусства, распутство и прочее вряд ли олицетворял Илья. Курякин был антиподом всех излишеств, но, кажется, эта нужда как раз и засела в подкорке агента ЦРУ. — Илья… — Я не могу, — сразу ответил мужчина, помотав головой. Он не мог, он не понимал этого, он боялся. Противостоять американцу было легко. Илья держался в стороне, стараясь просто не обращать внимания на любые попытки Наполеона вывести его из себя. А Соло каждый раз с новым запалом и задором провоцировал его. Теперь это выносить было сложнее. Илье впервые было так страшно. Это был не тот страх, когда он рисковал жизнью; не тот, где жизнь другого зависела от него. Этот страх был какой-то другой, сосущий под ложечкой, звенящий в ушах, вызывающий дрожь в конечностях. Он боялся пойти на эту провокацию из любопытства, боялся обжечься сильно. Ему хватало скелетов в шкафу, еще один был бы совершенно не к месту. Все эти чувства, о которых Соло мог так легко говорить, были лишь еще одной провокацией. Оставалось лишь ее игнорировать, но во рту ярким фейерверком взрывался вкус поцелуя. Илья в жизни бы не смог описать того, что чувствовал в данную минуту. Смесь гнева и растерянности захлестывала его, мешая мыслить. — Мне хватает, что ты рядом, большевик, — мягко проговорил американец совсем тихо, словно боялся, что их кто-то услышит. И пусть он знал, что никаких жучков в доме нет, что они совсем одни в этом проклятом доме на отшибе вселенной, ночь диктовала свои условия. — Просто иногда… иногда я мучаюсь от жажды. — Черт, — Илья с силой прижал ладонь к глазам и потер лоб. Он не мог этого слушать. Это было слишком интимным! Но это касалось Ильи и потому имело место быть озвученным. Курякин все-таки поднялся и успел свесить ноги с дивана. Эта ночь была невыносимой, а впереди еще одна! — Я на чердак. — Останься, — попросил Соло и подтянулся к Илье, присев за его спиной. Из ровной осанки его спина превратилась в знак вопроса, и Илья опустил голову к груди. Наполеон прижался к нему и даже обнял за плечи, зашептав на ухо, — русские не сбегают. Дыхание Ильи вдруг стало вязким и тяжелым, но стоило Наполеону прижаться к нему сильнее, как одним из позвонков мужчина почувствовал напряжение напарника. Напряжение, с которым он не хотел иметь ничего общего! Резко выгнувшись в спине, Курякин повернул голову к плечу. Губы были распахнуты от изумления, брови нахмурены, от чего между ними пролегла глубокая складка, и Наполеону вдруг захотелось разгладить ее поцелуем. — О, нет-нет-нет-нет, нет! — замотал он головой и все-таки поднялся на ноги. — Ты не можешь, Наполеон! Ты не имеешь права так меня касаться! — Илья впервые жестикулировал так живо, руками он словно отталкивал что-то от себя; что-то, что было ему неприятно. В тусклом свете Соло заметил, как руки у русского начали дрожать, и его буквально всего ломало: некоторые движения тела были столь неестественными, что даже ему самому становилось страшно. Не хватало еще приступа Ильи, серьезно. — Успокойся, я не хотел касаться тебя так, — поспешил Соло и накрыл пах скомканным одеялом. — Мы же уже говорили об этом! Ты сказал, что это не проблема! — Не заводись, большевик, пожалей нервы, — выдохнул Соло и почесал висок. Ситуация с Ильей была безнадежной. Эта миссия просто невыполнима. — Я же сказал, что этому не бывать! Зачем ты испытываешь меня снова и снова?! — Я не буду! Илья! — американец резким движением перехватил руку мужчины и дернул его к себе. Курякин нахмурился еще сильнее и хотел одернуть руку, но Соло проявил силу. — Я перестану, но только… раз уж это уже случилось, дай мне запомнить то, что я украл у тебя. — Что? — еле слышно выдохнул Илья, выгнув брови. На его лице просто застыла крайняя форма непонимания происходящего. — Я не помню того, что сделал. А я хочу это помнить. Это нечестно. Я хочу помнить этот чертов поцелуй. — Что? — лицо Курякина вытянулось от удивления. – Нет! — Я имею право на это, — Соло с силой потянул русского за руку, и Илье пришлось нагнуться над брюнетом. — Всего один раз. — Ты в своем уме? Этому не бывать, — категорично выдохнул Илья и выдернул свою руку. Выпрямившись во весь свой могучий рост, Илья скрестил руки на груди, словно эта поза что-то меняла. А она действительно меняла многое… Наполеон улыбнулся краем рта и в сильном захвате повалил Илью на диван, где-то под ними что-то треснуло. Илья от неожиданности не сразу сообразил, что делать. Он согнул ногу в колене и уперся пяткой в угол дивана, тем самым подтолкнув себя к изголовью. — Знаешь, в чем разница между нами, большевик? — с тяжелым дыханием спросил Соло, нависнув над русским и перекрыв своим телом весь свет от догорающего камина. — Только попробуй, тебе будет очень больно, — предупредил Илья без шуток. — Мне уже больно, — улыбнулся тот и подстать своему прозвищу оседлал русского жеребца. От тяжести тела Илья нахмурился, опустив взгляд на пах мужчины и тут же стыдливо отвел взгляд в сторону. И где-то он даже позволил американцу перехватить свои запястья и прижать их к подушкам над головой. — Так вот разница между нами в том, что я не боюсь своих желаний. — Я тоже не боюсь своих желаний, — Илья сжал ладони в кулаки, от чего напряглись руки в сомкнутых ладонях американца. — Просто я не желаю того, чего желаешь ты. И я этого не скрываю! Взгляд русского метнулся вверх, к своим рукам, которые он позволил приковать к дивану. Что ему мешало сместить центр тяжести и подмять под себя американца? Что мешало связать его всеми простынями и бросить в предбанник и запереть там до вторника? Что мешало ему просто оказать должное сопротивление? Ничего. Кажется, Курякину просто нужно было оправдание. — Но то, чего желаю я, рано или поздно становится моим. И если я не могу взять это дозволенными способами, я всегда могу это украсть, — Соло еще сильнее вжал запястья в мягкую обивку, а сам наклонился еще ниже. Нужно было лишь ударить его головой; возможно, сломать ему нос. У Ильи было столько рычагов сопротивления, но он просто вертел головой и делал вид, что бессилен. Или он действительно был бессилен? — Отпусти, — почти рыкнул русский. — Только после того, как верну свое по праву, — заметил Соло и совсем склонился над мужчиной. Илья чуть не задохнулся от жара, который просто хлестал от лица напарника. Тяжело выдохнув, он встретился с ним взглядом и вдруг закрыл глаза, прямо как ребенок, у которого брали кровь из пальца. Наполеон выдохнул на губы Курякина и коротко поцеловал его, смакуя короткое прикосновение. Илья приоткрыл один глаз. — Все? — дыхание у него так расшаталось, что голос почти сел. — Нет, конечно, — и Соло нагнулся снова, врываясь в рот русского горячим языком. У Ильи сдавило глотку, во рту пересохло, и страшно хотелось вдохнуть всей грудью, но для этого нужно было еще шире распахнуть губы. Разве он мог себе это позволить сейчас? Еще никогда Илья так сильно не противостоял желанию ответить на провокацию. Это было отвратительно. Отвратительно прекрасно, если можно так сказать.