Москва слезам не верит

Соло не помнил, как добрался до квартиры Ильи. Угнанная машина так и осталась стоять под домом. Ему нельзя было слушать русского, но когда он вскрыл замок входной двери и ввалился в прихожую, к глазам подступили слезы. Хотелось бы думать, что это из-за раздражения. Нет, это была слабость, это был страх, паника. Наполеон был без брони в виде своего костюма, сейчас агента ЦРУ язык бы не повернулся назвать идеальным. Перевернувшись на спину, Соло захлопнул дверь ногой и тяжело выдохнул. Ему хотелось спать, он был выжат, он устал. Устал от погони, от этой миссии, он устал бояться. Илья был жесток. Почему он не спустил курок? Он бы закончил свою миссию, он бы убил американца, ведь это требовалось! Но вместо этого Курякин дал ему надежду, маленькую и холодную, которая загнанным зверем точила когти о душу Наполеона. Глаза закрывались. Но спать было нельзя. Соло боялся, что тогда точно не проснется. А зверь продолжал точить когти. С трудом поднявшись на ноги, Наполеон прошел в спальню, затем в ванную. Он даже не смог остановить свой взгляд на постели, на той самой, где все случилось. У него все кругом шло перед глазами. Но когда картина все-таки стала неподвижной, Наполеон вдруг заметил, что все поверхности пусты, что мебель местами сломана, что даже стекло в оконной раме было разбито. Это даже заставило улыбнуться, хотя нечему было улыбаться. Паркетный пол был весь во вмятинах, стены в полосах от мебели, есть даже два пулевых отверстия. Ванная тоже не избежала гнева русского — зеркала в ванной не имелось, лишь маленькие осколки валялись где-то на полу. И пусть Илья крушил все вокруг, за это время ему хватило сил убрать весь этот беспорядок. Наполеон тяжело вздохнул и стал искать в ящиках сломанной мебели то, что ему сейчас могло помочь. Наверное, ему бы помог скотч, как местная анестезия. Но в этой чертовой квартире не было ни капли спиртного! Зато нашлось зеркало, приклеенное на внутреннюю сторону дверцы навесного шкафчика. В том же шкафчике Наполеон нашел аптечку. Не без труда сняв с себя верх вместе с жилетом, мужчина включил воду в раковине и промыл ранение. Ему нужно было вытащить трофей из своего плеча, нужно было остановить кровь, которая продолжала сочиться из раны. В ход пошли маникюрные ножнички. Закусив полотенце, Соло попытался вытащить пулю, но любое прикосновение острых ножниц приносило ему боль. Агенты не чувствуют боли? Чушь! Соло готов был от нее взвыть. Он мог вытерпеть пытку, но он никогда не причинял себе боль сам. Разве не хватало ему душевных терзаний сейчас? Но Наполеон снова пытался выцепить пулю из своей плоти, разрывая мышцы. Слезы хлынули из покрасневших глаз, пот залил все лицо, у мужчины подскочила температура и ослабли ноги. Вся раковина была в крови, а пуля все еще была внутри него. Тяжело и рвано дыша, Наполеон ополоснул лицо холодной водой и посмотрел в осколок зеркала. «Ты жалок», — сказал он себе и снова закусил полотенце, чтобы сдержать крик. Рана от огнестрельного увеличилась почти втрое, Соло просто резал себя по миллиметру, чтобы достать чертов кусочек металла пальцами. Эти ловкие пальцы взломали ни один замок, но вытащить чертову пулю не могли. Соло уже бессильно сидел на полу, пытаясь отвлечься на шум воды, на слабость и упавший дух, которые не давали ему закончить начатое. И все же он снова поднялся и вошел пальцами в кровоточащие мышцы, цепляя ногтем округлый край пули. Больно. Он тяжело дышал, но чертов металл, наконец, стукнулся о раковину и застрял в сливе. Соло рассмеялся, утирая слезы, и тяжело выдохнул в потолок. Не мешало бы зашить, но Соло не нашел ни иглы, ни ниток. Осталось лишь правильно перевязать, но у Ильи почти не осталось бинта. Капли крови впитывались в старый пол, иногда красивой каплей ютясь во вмятине паркета. Наполеон подошел к постели и содрал простынь, разрывая ее на лоскутки, оставляя везде свои кровавые отпечатки, словно художник разрисовывал пустое полотно. И после того, как последний узелок был сделан, Соло бессильно упал на постель, совершенно не заботясь, сколько грязи оставил в этом святом для него месте. Он глубоко вдохнул запах подушки, пытаясь поймать аромат Ильи. И даже если подушка ничем не пахла, Соло просто помнил его запах. Он вспомнил, как утром после горячей ночи не мог надышаться его рубашкой. А самой ночью не мог надышаться им. И это его даже успокаивало, он почти чувствовал его рядом. Глаза закрывались, но нельзя было смыкать веки. Нельзя спать, нельзя, но Наполеон решил, что может полежать с закрытыми глазами. Это было ошибкой. В это время Илья искал Хорхе. Того, конечно, было уже не найти, но русский агент, перевернув дом политика, не сдавался. Почему он не подумал о противоядии раньше?! В голове звенело от мыслей. Илья не знал, что делать, а времени было так мало. Он даже не знал, добрался ли Соло до его квартиры или просто рухнул где-то в пути? Вдруг он даже не выбрался из лаборатории? Нет, нельзя было об этом думать. Но сердце в панике разбивалось о ребра. Он не мог потерять Наполеона сейчас, не мог не проститься с ним. Он не мог не простить его, но он точно не простит, если тот уйдет! В памяти всплывали их совместные миссии, то, как они работали вместе. Он вспоминал бесконечные споры, бесконечные соревнования, кто же из них все-таки лучше? И стоило Илье доказать свою правоту, как он оступался и падал. Но Наполеон всегда вытаскивал его. Глаза щипало. Курякин почти не чувствовал боли, хотя висок и левый глаз залило кровью, костяшки были разбиты. А он все мчался по дороге в дом Адрианы Торре. Кто, если не любимая женщина, может знать о местонахождении Хорхе Пласа? Курякин вошел через окно. Он никогда не отличался ловкостью взламывать замки, особенно, если у него не было нужных инструментов. Это Соло мог открыть любой замок, вскрыть любой сейф. Главное, не забывать напоминать ему о сигнализации. В дорогих апартаментах сеньоры пахло удушающе сладко. Свет горел везде, но на первом этаже ее не было. Илья тихо стал подниматься по мягким ступеням, стараясь не оставлять следов, хотя сейчас было не до осторожности. Послышался громкий смех, наигранный и даже противный, и он сразу узнал Адриану. Открыв дверь в одну из спален, Илья застал любовницу Хорхе в постели с мужчиной. В нос сразу ударил запах пота, смазки, и это возродило ту страшную ночь. А была ли она страшной? Женщина, оседлав мужчину, не снимая корсета (который, впрочем, не скрывал ничего), в такт двигала бедрами, доставляя удовольствие очередному богатому любовнику. Обернувшись через плечо, Торре удивленно замерла и поправила крашенные локоны. — Illya? — неужели его имя можно было так изуродовать акцентом? То ли дело акцент Наполеона. Мягкие согласные он произносил так забавно… Женщина не сразу увидела кровь, но когда оценила внешний вид знакомого, тут же подтянула атласное покрывало, чтобы скрыть оголенную грудь. Курякин ни за что в жизни не стал бы прерывать такое интимное действие, не стал бы смущать даму и уж тем более не стал бы поднимать на нее руку, но в данную минуту его заботили правила в самую последнюю очередь. Он вытащил нож, и лезвие опасно блеснуло в свете ламп. Торре вскрикнула и что-то затараторила на испанском. — Где Хорхе? — один вопрос, и ему нужен был четкий ответ. Мужчина, статный старичок, испуганно отполз к изголовью постели и сразу предложил денег, лишь бы его отпустили живым. Тот, не сразу поняв ситуации, сначала вообще решил, что Илья — ревнивый любовник. Возможно, так оно и было, но Курякин ревностно относился лишь к смерти, которая окутала Наполеона. А он не мог его отдать. Этот сукин сын умрет от его руки и никак иначе! — Где он?! — Не знаю! — женщина соскочила с постели и прикрылась халатом, желая выглядеть достойно даже в такой ситуации. У русского не было времени играть в диалоги, и он с силой сжал волосы женщины и вжал ее в стену. — Где он?! Я не хочу пугать тебя, но если ты не вспомнишь, где Пласа, мне придется действовать неосторожно, — к шее женщины прижалось холодное лезвие, и Адриана завопила от страха. — Я знаю одно место! — память у дамочки сразу освежилась. Илья сильнее вжал лезвие в тонкую кожу шеи, и легкое жжение в порезе помогло женщине вспомнить телефон, а после — адрес. Наполеон проснулся от яркого солнца. Невероятно хотелось пить. Язык у него так пересох, что, кажется, потрескался, как и губы. Кожа болезненно реагировала на любое прикосновение, а рана в плече ныла. Его самодельные бинты пропитались кровью, но кровь высохла. В глаза словно песка насыпали, а картины невозможно крутились, хотя мужчина не двигался. Его знобило, а тело горело. Сколько прошло времени? У Наполеона не было сил даже найти часы. Он не знал, сколько ему осталось. Он даже не сразу понял, что уснул и потому не успел обрадоваться своему пробуждению. А все продолжало кружиться перед глазами, и Наполеона сильно затошнило. Нужно было сбить температуру, но как и чем? Соло еле принял вертикальное положение и тут же согнулся. Рвотный позыв заставил его желудок связаться узлом и подпрыгнуть в животе. Он поднялся и шатающейся походкой без всякой грации и стиля еле дошел до ванной и, включив воду, стал жадно пить прямо из-под крана. Всего пять глотков, и его вырвало, но он продолжал пить воду. Эта болезнь убивала его, и он был уже двумя ногами в могиле. В висках застучала щемящая боль. Соло опустил голову под струю холодной воды и тихо выдохнул. Шею защипало, он только сейчас вспомнил, что осколки поранили его и там тоже. Заткнув ванну, он забрался в нее прямо в темных штанах, в сапогах и лег удобнее. Так он собьет температуру, иначе его кровь свернется внутри него. Между тем, как мысли о тошноте, о боли, о духоте и жажде проносились в его голове, Наполеон вспоминал Илью. Он не успеет. Он не сомневался в его способностях, но сейчас понимал, что сам бы не смог достать чертово противоядие. А ведь он не сказал самого главного. Он ведь любил его. Наполеон никогда не говорил о своих чувствах так прямо. Он мог говорить о влечении, о симпатии, о симпатии сильной и прожигающей нервы, но никогда с его уст не слетало слово «люблю». Он презирал это чувство. Илья был прав: лучший агент — агент без семьи. Но Илья стал для него семьей. Ведь он стал тем, ради кого хотелось жить. Он же был тем, ради кого хотелось умирать. И если бы у Соло было девять жизней, он бы все отдал ему. Но у него была одна, и он не успел сделать главного. Ему хотелось сделать все с шиком, с лоском, а момента не представилось. Он даже не извинился. Да, он бы повторил их ночное приключение снова, но извиниться он хотел не за это. Возможно, он поторопился, возможно, ему нужно было дать Илье время, отдать себя совсем, чтобы он сказал чертово «да». Но «нет» звенело в сознании, разбивая все надежды на прощение. — Большевик, лучше бы ты был рядом сейчас, — выдохнул Соло, прижав голову к плечу. Он не хотел, чтобы Курякин жертвовал собой, своей репутацией ради него. Не хотел подвергать его лишней опасности. Он ведь должен был оберегать его. Да, ему никто не давал таких указаний, он дал их себе сам. И это было единственное, что он выполнял всегда с живым интересом. Он хотел видеть его сейчас рядом, хотел сказать ему так много. Но губы не слушались, кожа горела от холодной воды, которая выливалась за края ванны и заливала пол. — Илья… ненормальный Илья… ты так здорово пахнешь… Соло колотило от холода. Губы посинели, и без того светлая кожа стала почти прозрачной. Синие вены проступили темными реками. Повязка намокла, и вода постепенно, по чуть-чуть, окрашивалась в алый цвет. Каждая рана на теле Соло стала почти синей. Все трещинки и царапины на руках потемнели, потемнели раны на шее и ключицах, побагровела мокрая повязка на плече. Красно-фиолетовые синяки под глазами стали еще ярче на бледном лице и перекликались с синими губами. А Соло так и лежал в ванной, не слыша ни плеск воды, ни шума города. Ему нельзя было спать, но он заснул уже второй раз. И ему снилось, что Илья рядом, что он извинился и был прощен. Ему снилось, что он снова мог поцеловать русского, и тот, разумеется, снова брыкался. Ему снилась слабая улыбка мужчины, который на самом деле умел улыбаться так солнечно и открыто, что глаза слепило от этого великолепия. Ему снилось, что Курякин шутит, испытывает его терпение снова. Они оба забыли о недоразумении той ночью. Они вопреки всему были вместе. Кажется, они были в той самой утопии, где не было больше ни Олега, ни Эдриана. Не было заданий, не было погони, не было опасности. Был Илья в желтой замшевой куртке и кепи, этот Илья любил черный чай и пил его из советской кружки с клубничками (такую он видел в его московской квартире), этот Илья разговаривал с ним и готовил для него русские блюда, этот Илья продолжал избегать близкого знакомства с женщинами и был с ним рядом. Разве это не было прекрасным? Этот Илья был идеальным: сильный, высокий, мужественный, с густыми русыми волосами, которые переливаются золотом на солнце, а он, дурак, прячет их под своей страшной кепкой. У него голубые глаза, светлые или темные, все зависит от освещения и настроения; и у него такие пушистые ресницы. Зачем мужчине такие красивые ресницы? Этот Илья… Илья просто влетел в квартиру, сразу наступив на залитый водой пол. Из ванной слышался шум, но первое, что увидел русский агент — перепачканную кровью и грязью постель. Он побежал в ванную, шлепая по огромной луже, и увидел Соло. Тот лежал в ванне, неестественно согнутый. Вода продолжала литься на пол. — Наполеон?! — крикнул он, быстро закручивая кран. Тело американца было почти синим. Он обнял его под руками и вытащил из ванной, присев с ним на мокрый пол. Везде вода, а от промокшей повязки шли разводы крови. Илья уложил голову напарника на свою ногу и вытащил из кармана сразу несколько капсул. Эти капсулы были уже с иглой, Илья сразу воспользовался первой и готов был уже вколоть вторую, чтобы наверняка. – Эй, очнись! Ты не можешь! — он хлопал его по щекам дрожащими побитыми руками. — Очнись! Проснись! Проснись! Черт возьми, я прошу тебя! — Илья кричал, подтягивая к себе холодное тело и крепко обнимая его. И убаюкивая его в своих объятиях, он крепко прижимал его к себе, стискивая зубы, чтобы сдержать рев побитого зверя. Москва слезам не верила, но он был не в Москве. — Пожалуйста, Господи… — он дрожал, впитывая холод американца в себя (или он просто отдавал все свое тепло ему?), продолжал прижимать к себе, в смертельном танце моля всех богов о жизни. Буэнос-Айрес убивал всех жителей удушающей жарой, но в квартире на пятом этаже было холодно. В этой квартире буйствовал сибирский холод, который сковывал во льдах все на своем пути. И сердце Ильи, так неосторожно растаявшее, снова покрывалось коркой синего льда. — Пожалуйста, — он не мог потерять и его тоже. Он потерял в этой жизни всех, кого любил. Эта жизнь готова была забрать и того, кого он ненавидел целых две недели. Но от ненависти до любви всего лишь шаг, а он не хотел делить этот шаг со смертью. — Я прошу тебя, ты обещал, что не отпустишь, — а Илья готов был поверить в его слова и чувства. Он ведь и раньше верил, но сейчас он готов был их принять и готов был на них ответить. Наполеон не имел права сбегать. Не имел права. Так ведь?