твоямоя кровать.

В глазах неистово бушует дым, кажется, что весь мир будто окрашивается в крапинку, белую, такую же цветом, как и — отмечает про себя Вонхо — зубы Хёнвона, что, тщась научиться курить по-крутому (как делает только Шин), слишком широко открывает рот, обнажая зубки. Зубы, что служат единственным ориентиром для старшего в этом дымагане вокруг них. У них дым одновременно снаружи и внутри. Снаружи — своеобразное покрывало обхватывает их тела, ибо сидят они на маленьком балконе, напротив друг друга, так что оголенные коленки соприкасаются. Внутри — всё та же пропасть между ними, теперь уже превратившаяся в дымовую завесу, которую при желании (а таковое имеется, и, к сожалению, сильное) можно было разрядить рукой, протягивая ту вперёд, ненавязчиво «пробегаясь» пальцами по пухлым губам, что уже пропитались отвратным запахом и горечью табака. Воспоминания о недавней ночи жгут грудь так же, как и дым легкие, Вонхо думается, что он всё ещё в бреду, и если бы не проснулся вместе с младшим, то давно бы решил для себя, что к нему пришла белочка. К слову, Хёнвон словно потерял память после того случая, потому что не обмолвился о поцелуе и сохранял всё те же отношения с Шином, продолжая изредка виснуть на нём и совершать другие вторжения в его личное пространство. У Вонхо зудело всё тело уже от взгляда младшего, а когда тот дотрагивался до него, то всё тело вспыхивало огнём, бросалось в конвульсивные судороги по желанию отвечать на действия Хёнвона, осязать его, трогать, впускать в своё пространство, смешивая энергетику. — Хён, знаешь, а ты красивый, — младший несдержанно хихикает в кулачок и ухмыляется, после того как замечает выпученные глаза, прикушенную пухлую губу напротив, — прости, наверное, дело в дыме. Его, кажется, слишком много. Хёнвон извиняется, но не чувствует вины — это старший уж точно знает — ухмылка становится только шире, более издевательской, насмешливой, потому что маленький садист уж точно знает, чего он хочет. И он добьется этого. Любыми способами. Новая затяжка, клубы дыма выходят через рот и ноздри, язык проходится вдоль искривившейся губы, Шин жмурится — он не видит этого, не должен. Лицо опаляет дымом и слишком близким присутствием младшего, что только приближается, вновь и вновь выдыхая белые облачка в старшего, пытаясь достучаться до того, чтобы сорвался с цепи, все замки слетели, а белый флаг, поднятый вверх, оповещал о полной капитуляции всех последних сил и убеждений, направленных на поддержание здравого смысла и рассудка. Расстояние между ними меньше дюйма, это собственный аут двух — бывших — друзей. Наклон головы, белёсые волосы разметаются в воздухе, а Хёнвон решается сделать последний шаг, поцеловать того, что усердно старается не замечать происходящего, надеясь вновь не встретиться с дымовой атакой младшего. Но её, естественно, не последует: ни через минуту, ни через две. Губы мягкие, горьковатые, опороченные сигаретами, пытаются очистить грех, соприкасаясь с устами Вонхо, что за сегодня выкурил только две сигареты, а дальше все несколько часов продолжал жевать жвачки, наблюдая за Хёнвоном. Тот хуже (или лучше, Вонхо не в силах определиться) всякого дурмана, целует, выкорябывает шрамы на сердце старшего, пальцами хватаясь за черный пуловер и утягивая за него на себя. Неистово вторгается в рот Шина, проходясь языком по зубам, ликуя про себя, когда ему дают зеленый свет, размыкая и их. Жвачка, так бесстыдно украденная в этот момент, так и остается во рту воришки, что после своего злодеяния сразу же прерывает поцелуй, обхватывая руками плечи Вонхо, теряя голову от ощущений, когда пальцы начинают утопать в мягкой ткани. Хёнвон смотрит долго, пронзая насквозь, вдруг улыбка озаряет его лицо, а он, пережевывая чужую жвачку, влажно целует Шина в нос, толкая его на пол. — Хён, нельзя так безропотно доверять людям, — смеётся младший, вставая со своего места и оставляя позади Вонхо с дающим трещину сердцем.