Чёртова кукла.

Конец сентября 1831 года выдался удивительно теплым и ясным. Прохладное северное лето, как припозднившийся кредитор, щедро отдавало остатки тепла. Окна в классной комнате были распахнуты настежь. Легкий бриз ворошил разбросанные там и сям кипы бумаг и листы плотного картона. Работы по оформлению «Звериады»* шли не первый час. Уважаемые члены комиссии разбрелись по комнате и с усталой небрежностью расположились кто где. Только Миша Репнин все так же восседал на месте преподавателя, прямо держа спину и с величайшим старанием что-то записывая на странице с золотым обрезом. Зван он был в комиссию за свой ровный, аккуратный и каллиграфический почерк, который Генерал выпуска** строгий Николя Парский с уважением называл «без излишеств». Еще одним шестиклассником, призванным в помощь выпускникам, был приятель Миши, Владимир Корф. Его острый и злой язык не только вызывал трепет, как среди недругов, так и среди друзей, но был одной из причин часто сыпавшихся на их роту взысканий. Сейчас он сидел, взобравшись с ногами на подоконник, прислонившись спиной к оконному проему и закрыв глаза. На коленях у него лежала потрепанная тетрадка, измазанное чернилами перо было заложено за правое ухо, чернильница опасно жалась к краю подоконника. Закончив строку, Миша поставил точку и аккуратно промокнул написанное. Отодвинув большой журнал, обтянутый красным сафьяном, он повернулся к сидящему на подоконнике другу. — Володя, я уже закончил преамбулу. Ты написал что-нибудь? — Миш, ты спрашиваешь об этом в сотый раз. Музы, они не терпят суеты, так что не погоняй. — Корф, ты отлыниваешь от работы. Тебя зачем звали? Чтобы ты дремал тут в окружении муз, вместо того, чтобы сидеть на гауптвахте? — Репнин, твой практицизм способен вспугнуть вдохновение, как бы далеко оно от тебя не находилось. Вот — лови, — Владимир резким движением кисти бросил тетрадку в сторону друга, которую тот поймал на лету, и, не открывая глаз, продекламировал. — Скорей померкнет мира свет, На землю явится Создатель, Чем прав окажется кадет, А виноватым воспитатель! Репнин фыркнул, заулыбался и покачал головою. — Не понимаю, отчего ты все время провоцируешь Ботта? Он тебя терпеть не может, и без твоей деятельной помощи норовит под взыскание подвести. — Как ты не понимаешь, Мишель, ведь так намного интереснее. Он ждет от меня каверз, и я не смею его разочаровать. — Ты сумасброд. В будущем году нам сдавать ему выпускной экзамен, он срежет тебя, как пить дать — срежет. — Ну и что? Экзамен будет принимать не он один, а комиссия. Французский я знаю даже лучше тебя, а твои способности к языкам предмет гордости всего нашего преподавательского состава. Так что… Не вижу причин скоропостижно заканчивать веселье. Миша ничего на это не ответил, только с неодобрением посмотрел на друга (порыв, впрочем, пропавший втуне, потому как Владимир так и не удосужился открыть глаза). Потом осмотрел перо, подвинул к себе журнал и продолжил свое занятие, время от времени поглядывая в разложенную рядом тетрадь. Не прошло и пары минут, как в закрытую дверь робко постучали, а потом потянули её на себя. Она с трудом поддалась и приотворилась. В щель протиснулся мальчик лет десяти-одиннадцати в форменном мундире. Он прокашлялся и дрожащим от волнения голосом тихо произнес: — Господина Игнатьева желает видеть Его Превосходительство Парский Николай Григорьевич. Услышав сию тираду, Миша оторвался от работы и повернулся к малышу. Не оставил ее без внимания и Владимир. Он соизволил открыть глаза и даже повернулся в сторону говорившего, свесив ноги в класс. — Отчего не по форме доложил о прибытии, кадет? — строго спросил он, нахмурив брови. Мальчик еще сильнее заробел, беспокойно затеребил длинноватые края рукавов пальцами и сбивчиво начал: — Ка-кадет первого класса… класса обучения. Ой, нет. Кадет первого года обучения Васильчиков Витя… ой, Виктор… Илларионович по Вашему приказанию… по его приказанию… — тут он окончательно запутался, смутился и замолчал. Миша бросил укоризненный взгляд в сторону друга и с улыбкой обратился к мальчику: — Ты говоришь, тебе Витя Васильчиков зовут? Тебя с поручением Николя Парский сюда отправил? Мальчик судорожно сглотнул и часто-часто закивал вихрастой головой. — Не робей, кадет, сейчас мы решим твое дело. Эй, Никита! Игнатьев! Тут, кажется, к тебе пришли. Один из молодых людей, сидящих за самой последней партой в ряду у окон, оторвался от тихого разговора, который вел с товарищем и поднялся из-за парты. — Кто там, Репнин? — Да, похоже, ординарец Его Превосходительства. Их Превосходительство требует тебя к себе. — Как некстати… Ладно, Веня, расходы мы чуть позже рассчитаем, — обратился он к оставшемуся сидеть за партой юноше с растрепанными русыми волосами и чернильным пятном на правой щеке. — Ты пока календарь проведения торжественных мероприятий начисто перепиши, я вернусь и передам его старшему воспитателю на одобрение. Тот, к кому он обращался согласно кивнул, потянулся зевая и стал ворошить россыпи бумаги в поисках чистого листа. Никита Игнатьев быстрым шагом направился к двери, по пути ловко щелкнув по уху сидящего за партой в среднем ряду светловолосого семиклассника, что-то увлеченно чертящего на большом листе картона. Пострадавший вскинул голову, погрозил кулаком вслед Никите, не выпуская из руки карандаш, и вернулся к своему занятию. Игнатьев остановился у стола, за которым сидел Миша и заглянул ему через плечо. — Здорово. Тебе бы, Мишель, в делопроизводители — мигом бы карьеру сделал. — Игнатьев, иди куда шел. — Не обижайся, Репнин. Это я из зависти. Из-за этой проклятой словесности с чистописанием мне может баллов не хватить. И тогда, прощай гвардия. — Да ну, брось, Никита. С твоими рекомендациями от воспитателей и выпускного совета — тебе прямая дорога в семеновцы, или даже преображенцы. Ты же не писарем в гвардию определяешься. А если что — за тебя донесение, или письмецо там, ординарец черкнёт. Главное, грамотного себе подбери, и пусть себе упражняется в правописании в свободное от несения службы время, — вклинился в разговор Корф, поправляя перо за ухом. — Барон, и как Вы умудрились доучиться до шестого года и сберечь в относительной сохранности здоровье? — обернулся к нему Никита, беззлобно усмехаясь. — Так ведь мордобой в корпусе не в чести, дуэли запрещены уставом и можно вызов только «с отлагательством» схлопотать. В доносительстве замечен не был, бесчестьем имя корпуса не покрывал, значит, и «темной» не удостаивался. Вот так и дожил, граф — беспечно болтая ногами, отвечал Владимир. — Готов биться об заклад, барон, число лиц в нетерпении ожидающих Вашего выпуска будет поболее, чем перечень кавалеров в танцевальной книжице первой красавицы Петербурга в самый разгар сезона. — Мгм, ждут не дождутся, — усмехнулся Корф, театрально взмахнул рукой и продекламировал: — Прощайте иксы, плюсы, зеты! Здорово, шашки, кивера! Ура! мы больше не кадеты, А молодые юнкера! .. Усердно помоляся Богу, Кадетам прокричав «Ура», Прощайте, братцы, нам в дорогу… Тут он выдержал короткую паузу, подмигнул слушавшему разговор старших с открытым ртом Вите Васильчикову, и, сделав страшные глаза, закончил: — А вам уж спать давно пора. Мальчик залился краской и смущенно заулыбался. — Ничего, не теряйся, кадет. Господин старшеклассник просто вздумал тебя дразнить. Никак с порою детства не расстанется, — сказал Никита Игнатьев, одобрительно похлопывая по плечу Витю. Затем, он распахнул дверь, и, подталкивая его вперед, вышел из классной комнаты. Миша Репнин вздохнул, перевернул листок тетрадки, потом другой и вернулся к своему занятию. Владимир принялся устраиваться на подоконнике точно в том же положении, в каковом был потревожен. Шум с задней парты нарушил воцарившуюся было тишину. — Черт возьми, неужели ни одного чистого листа не осталось? Все измарали своими прожектами да расчетами! — сердито роясь в бумагах, негодовал Вениамин Гейден, которого друзья запросто называли Веней. — Господа, есть ли у кого-нибудь чистый лист бумаги? Корф развел пустыми руками, не оборачиваясь и кивая в сторону учительского стола. Миша оглядел стол и отрицательно замотал головой. — Посмотри, у меня может быть… где-то здесь, — не поднимая головы от чертежа, подал голос светловолосый юноша. Веня выбрался из-за парты, протягивая затекшие ноги и, не спеша, направился к говорившему. Подойдя к партам, заваленным бумагами и листами картона, он начал осторожно перебирать их. — Вот, целая пачка. Я возьму половину, а, Кирилл? Кирилл согласно закивал, что-то старательно выводя на чертеже. — О, а это что? — спросил Веня, вытаскивая из-под бумаг альбом, какие использовали обычно для набросков. — Ласунский, извольте отвечать, когда к Вам обращается товарищ по перу и чернильнице! — Ну, чего тебе еще? — недовольно нахмурился тот, все же отрываясь от работы. - А, это… Это так, ерунда. Наброски, зарисовки… Чепуха разная. — Посмотреть можно? — Смотри себе на здоровье. Но там нет ничего способного поразить твое воображение, — возвращаясь к чертежу, отвечал Кирилл. Гейден зашуршал листами, медленно двигаясь к лобному месту у доски. Не дойдя пары шагов, он остановился. — Ба, знакомое лицо… А вот еще, и еще… Это же мадмуазель Жижи из «Донона», а это Изабелла из «Рюрика. Ого, сама несравненная Пелагея, а это же… Послушай, какой у тебя тут цветник собран. Настоящий букет прелестниц. Шестиклассники, увлеченно слушавшие его монолог, многозначительно переглянулись. — Хм, а это кто? Отчего не знаю ее? А вы, господа, не знакомы с этой нимфой? Гейден развернул альбом вначале в сторону Миши, а затем Владимира. С наброска углем на кадетов смотрели большие, по детски доверчивые глаза. Застенчивая улыбка и собранные в скромный узел на затылке волосы придавали лицу бесхитростное очарование. Репнин молча покачал головой. — Нет, «эта» нимфа нам не знакома. Ни во плоти не имели чести, ни со слов честь сию имевших, — растягивая слова отвечал Корф, прищурившись разглядывая портрет. — Эй, Ласунский? Кто это? — обернулся к приятелю Веня. Кирилл бросил короткий взгляд и усмехнулся. — А… Это Глашенька. — И ты прятал от нас, своих друзей, такую сильфиду? Это не по-товарищески! — Вовсе я не прятал. И коль уж на то пошло, не сильфиду, а скорее мавку. Да, господа, именно так называют в Мазовии лесных дев. Отложив в сторону карандаш, и несколько сдвинув в сторону лист картону, Кирилл потянулся с мечтательной улыбкой. — Ах, что это было за лето, господа! — С нетерпением ждем твоего рассказа о том, как ты славно поохотился в польских пущах на сильфид… о нет, прошу прощения, на мавок. — Ну отчего же сразу в лесах. Господа, господа… Как часто мы по лености и праздности не даем себе труда всего-навсего оглянуться вокруг. Необычайные открытия подстерегают нас на каждом шагу в местах, которые, казалось бы, изучены и знакомы с наинежнейшего возраста. — К чему это многомудрое вступление, Кирилл? Уж не давно ли потерянную кузину ты обнаружил в гостиной за пяльцами? — усмехаясь, перебил его Гейден. — Много лучше, друг мой, много лучше. Перед вами, господа, компаньонка моей сестры Виктории, Глашенька. Крепостная в доме нашей бабки, графини Свейковской. Знали бы вы, какой это было мукой — навещать милейшую старушку каждый год во время летних каникул. Две недели скуки смертной. Но в этом году… Я не мог даже предположить, что наперсница сестрицы расцветет в такое очаровательное создание. Мила, обворожительна, обучена итальянскому и французскому… Арфа, гитара… А поет! Право слово — жаворонок. Все прелести лучшего образования и наивность создания, выросшего в деревне. — Да ты хват, брат, — усаживаясь на ближайшую парту верхом, покачал головой Гейден. — И что же твой… летний роман? Чем закончился? — А чем он мог закончиться? Глашенька шлет мне письма, и поверьте, страстность ее натуры может даже бумагу бросить в жар. — Что ж, думаешь еще свидеться с нею? — Кто знает. Учителя уши бабке прожужжали, расхваливая ее таланты. Её ведь в актерки готовят. Может, продадут в один из варшавских театров, а может даже в столичный. Так что, господа, не ровен час, через год-другой увидите на сцене сию мазовецкую мавку. — Кирилл мечтательно улыбнулся. — Но до чего же девка хороша. И какая это неизъяснимая прелесть — первому сорвать цветок, которого столь многие будут в скором времени добиваться. — L'hâbleur! *** — захлопнул просмотренный альбом Веня. Кадеты рассмеялись. Миша, желая скрыть смущение, повернулся к сидящему на подоконнике Корфу. — Владимир… Володя, что с тобой? — с неподдельным беспокойством спросил он при виде того, как друг его рвет и без того расстегнутый ворот рубашки. Ответом ему были только упрямо сжатые побелевшие губы и бешеный, невидящий взгляд. * «Звериада» — нечто вроде летописной книги, в которой выпуск за выпуском записывались главные события в жизни корпуса, шутливые наблюдения за воспитателями, преподавателями и самими собой. Впервые эта летописная книга появилась в эпоху Николая I и называлась она тогда «Звери ада», причем под зверями понималось корпусное начальство и воспитательный персонал. ** Хранителем корпусных традиций считался старший, 7-й класс, которому это право торжественно передавалось от предыдущего выпуска. Из его среды выбирался «выпускной совет», возглавляемый «генералом» выпуска и его помощниками (адъютантами). Эти лица были непререкаемыми авторитетами для кадет, а власть «генерала» была в иные отношениях даже сильнее, чем власть директора корпуса. *** L'hâbleur — хвастун (фр.)