Глава 3
18 ноября 2015 г., 22:22
Всякий по-своему считает детство счастливою порою. Но остались ли памятью о нём смех или слезы, есть в ту пору то, что одинаково делает всех счастливыми и что теряют с неизбежностью достойной сожаления — целостность мира. Всё происходящее принимается как должное. День начинается в тот миг, когда ты открываешь глаза, а заканчивается погружением в сон. Нет другого центра вселенной кроме тебя самого, и нет сомнений в том, что жизнь вокруг тебя течет так, как ей установлено свыше. Жизнь есть только единая гармония, где нет отдельных звуков. И только прожитые один за другим годы, когда по одной ноте, а когда целыми гаммами, разрушают эту симфонию. И имя этому — взросление.
Болезнь матери была тем привычным злом, которое не вносило беспокойства в сложившийся порядок жизни поместья и его обитателей. Ей то становилось лучше, то вновь возвращалось жестокими приступами недомогание. Но ночная суета и тихие перешептывания беспокойных дней, когда было строго настрого запрещено шуметь и входить в ее комнату, сменялись распахнутыми настежь окнами, когда сквозняки выметали из дому спёртый воздух, запах болезни и лекарств.
В сад выносили большое кресло с пуховыми подушками. В нем маменька сидела помногу часов, укрытая толстым шотландским пледом, слушая как читает тетенька или наблюдая за тем, как Володя возится с игрушками.
Неизменность этого круговорота стала привычкой, а болезнь лишь досадною помехою, которая минет, если перед сном от всей души помолиться и попросить Боженьку ниспослать маменьке здоровья.
И столпом незыблемости этого безопасного и родного мира был отец. Сильный, умный, справедливый, благородный. Добрый.
«Добрый наш барин», говорили о нем мужики, кланяясь в пояс, завидев издали. Не было беды или несчастья, которые не отступили бы и не развеялись, как ночной морок, окажись он рядом.
Дом с его приездами из Петербурга, коий он часто посещал по нуждам, связанным с ведением дел, казалось, наполнялся жизнью и время бросалось вскачь, заставляя бешено вертеться стрелки на циферблатах часов. Матушка всегда веселела, и бледные ее щеки украшались радостным румянцем. Даже тётенька, ласковая милая тётенька, будто начинала светиться изнутри.
В дни пребывания отца в поместье, главной заботой было не проспать, чтобы успеть напроситься ему в компанию для объезда угодий или визитов к ближайшим соседям.
После строгой отповеди, что вести себя надлежит как следует, сильные руки подхватывали подмышки и подкидывали вверх, почти до самого неба. Сердце на одну секундочку замирало, а потом начинало колотиться как бешенное. И ещё раз вверх, но на этот раз руки заботливо усаживают в казацкое седло с высокой лукой. Следом, звякнув уздечкой, садится верхом отец.
Дончак, уже отбегавший своё под лихое гиканье охоты, избран за степенный нрав и ровный шаг. Лениво сгоняя седым хвостом с серых боков кузькину братию и сбивая росу с высоких трав у края колеи, он неспешно идет, чутко поводя ушами, как будто прислушиваясь к разговору отца и сына.
— Папенька, а можно я возьму повод?
— А управишься?
— Конечно! Петр Михайлович говорит, что я скоро смогу сам, без вашего присмотра ездить верхом. Он меня хвалит.
— Хвастунишка…
— И вовсе нет! Ты же сам слышал, как он обещал мне взять нас с Андреем в их летнее имение. Там мы каждый день будем упражняться ездить верхами.
— Хорошо, хорошо. Не горячись так, и не натягивай повода, ты порвешь рот Ветерку.
— Но я хочу, чтобы он шел быстрее.
— Все равно, нет нужды причинять животному боль попусту. Для того чтобы тебя послушались, бывает довольно ясно отданного распоряжения.
— И тогда обязательно послушаются?
— Чаще всего - да.
— А если нет?
— Тогда нужно найти убедительные доводы и привести их.
— А что такое «убедительные доводы»? — задирается вверх черноволосая головка, и ясные серые глаза с любопытством заглядывают в отцовские.
— Хм, как бы тебе это разъяснить… Это когда на твои слова или действия собеседнику нечего возразить и он вынужден признать твою правоту.
Темные брови хмурятся, на лбу пролегает тонкая складочка. После нескольких минут тишины, голова опять оборачивается к отцу.
— Это как тогда, когда Варвара скалкой гонит Никиту и других ребят с кухни?
От звучного смеха Ветерок вздрагивает всем крупом и фыркает, недовольно мотая головой.
На детском лице недоумение и растерянность.
— Папенька, отчего ты смеешься? Я сказал что-то глупое?
— Нет, нет, Володенька. Ты совершенно прав. А смеюсь я оттого, что ты меня развеселил.
Лицо мальчика проясняется, улыбка появляется на губах, он вдыхает полной грудью, довольный хорошим настроением отца.
Неспешно вышагивающий Ветерок догоняет кучку мужиков, почтительно сошедших на обочину при виде барина. Опираясь на косы с убранными косовищами, они сдергивают с голов войлочные колпаки и кланяются в пояс.
— Доброго здоровия, батюшка Иван Иванович… барин, — вразнобой частят низкие и высокие голоса.
— И вам доброго. Куда направляетесь, любезные? — придерживает коня отец, пока Володя важно кивает головой в ответ на приветствия.
— Так на Гришкин Луг, барин, — отвечает смуглый парень, с перевязанной пестрым лоскутом головой и медной серьгой в ухе. — Староста наш, Ерофеев велел. Говорит, что с него косить надобно начинать. А то коли начнем с дальних лугов, потопчут ближние, урон большой может получиться.
— Верно. Ну, Бог вам в помощь, люди добрые, — трогает повод отец, легонько касаясь боков коня стременами.
— Доброго пути, барин, — кланяются вслед отходящему коню косари.
Володя, обернувшись, оглядывается на блестящую в ухе парня серьгу.
— Папенька, а если ты им прикажешь начать косить на тех других, дальних лугах, они тебя послушаются?
— Непременно, сынок. А отчего ты спрашиваешь?
— Они ведь верно будут знать, что твое приказание не хорошо, но все равно исполнят, да? А почему?
— Оттого сынок, что это их долг. Высшею волею судьбы их отданы нам в руки.
— И мы можем делать с ними все, что захотим?
— У нас есть на это право. Но не всяким правом должно пользоваться, если намерения твои не чисты, и оборачиваешь ты его во зло. Уж коли дано нам право распоряжаться ими, нужно помнить, Володенька, от наших слов и деяний зависят их жизнь и благоденствие. Радости и горести, со дня рождения и до последнего вздоха всё в нашей власти. А власть, сынок, какой бы она ни была, над одним человеком, над сотнею или даже над тысячами — это тяжкий груз ответственности. И если избавиться от него, оставив за собой только право — то будет от этого только великая несправедливость и притеснения. А это не достойно ни доброго имени христианина, ни благородного дворянского звания.
— А офицеры тоже должны об этом помнить?
— Они особенно, Володя. Ведь под их началом состоят те, кто жизнью своею защищают Отчество и государя-императора. Солдатская доля и без того горька, труд их тяжек, а жизнь часто коротка. И офицеру надлежит с отеческой заботой относиться к тем, кто служит под их началом.
— Папенька, а если они забалуются? — хитро поблескивают искорки в глазах.
— Сынок… — отец смеется, растрепывая темные волосы свободною рукою, другой придерживая сына поперек груди. — Хорошо обученный офицером солдат, не забалуется, не струсит и не изменит доблести воинской.
— Я тоже буду офицером! И стану героем, как ты. А когда мне можно поступать на службу?
— Для начала, тебе нужно выучиться грамоте, стать образованным и сведущим в тех науках, без которых хорошему офицеру не обойтись. Вот поступишь в корпус, выучишься и, коли будет на то воля Божия, станешь офицером.
— Разве нельзя, стать офицером после того, как меня выучит Илья Гаврилович? Он ведь учит меня азбуке, арифметике, французскому языку, истории и географии… И тетенька со мною занимается. Мы с нею читали пьесу господина Фонвизина в лицах. Там был один маменькин сынок, который не хотел учиться и служить не хотел, вот и вырос из него дурак дураком.
— Володя, что за слова я слышу? Только дурно воспитанные дети так говорят.
— Но это же правда! А когда я поступлю в корпус?
— Илья Гаврилович будет в этом году готовить тебя к вступительным экзаменам. Вот, будущей осенью и подадим прошение о твоем поступлении на высочайшее имя.
— Только будущей осенью… — разочарованно вздыхает мальчик.
— Тебе так не терпится покинуть родной дом? — усмехается отец.
— Нет, папенька, нет! — пылко загораются глаза. — Я просто хочу поскорее вырасти, стать офицером и совершить много-много подвигов, чтобы вы с маменькой и тетенька гордились мной!
Отец ласково целует сына в макушку, тихо вздыхает и печально качает головой. Мальчик нетерпеливо ерзает в седле.
— Давай немного поскачем? Совсем немного, Ветерок даже не устанет.
— Хорошо, только повод резко не тяни.
Послушный детским рукам, а вернее толчку стременами в бока, конь переходит на легкую иноходь. Дорога движется между заливными лугами, где клевер поднялся чуть не выше колена взрослого человека. Тугой, темно-зеленый травяной ворс покрыт бледно-лиловыми и белыми шишечками цветов. Последние обрывки тумана, которым судьба растаять как только солнце поднимется повыше, похожи на маленькие облачка, которые по легкомыслию опустить вниз, чтобы пощекотать свои брюшка метелками луговых трав.
Ветерок бойко трусит, прядя ушами, а на душе покойно и легко.
За хлопотами подобравшейся вослед лету осени, за началом прерванных с концом весны занятий, за прочими такими важными и неотложными делами, которыми полна жизнь в годы детства, незамеченным остался надлом, который стал началом конца привычного уклада в доме.
На первых порах, ничего, казалось, не изменилось, только маменька почти не выходила к столу. Потом отец все чаще стал уезжать в Петербург; скоро возвращаясь в поместье в компании строгих, пахнущих чистотой и аптечным шкапчиком господ. Они входили в комнату маменьки, долго там оставались, а когда выходили то что-то говорили папеньке и тётеньке, разводя руками или покачивая головой.
Иногда, Володю пускали к матери. И перемены в ее лице растревожили его, разбудили в душе смутное чувство беспокойства. Оно осунулось, пожелтело, глаза сделались почти прозрачными, а на губах проступила голубая тень. Голос и руки стали совсем слабыми, дышала она тяжело, как будто в гору шла. От ее легких, почти невесомых прикосновений на глаза наворачивались слезы. Долго оставаться подле маменьки не позволяли, да и она сама быстро уставала и часто отсылала его из комнаты еще до того, как за ним приходила тетенька.
Отец, занятый заботами о матушке и хлопотами в делах имения, всё реже находил время для совместных прогулок и бесед. Иногда, за весь день, они встречались только за завтраком или за обедом, когда он расспрашивал Илью Гавриловича об успехах его ученика, а то и молчал все время, размышляя о чем-то своем.
Верна своим привычкам в отношении племянника оставалась только тётенька. Она, казалось, с еще большей охотою проводила с ним каждую свою свободную минут, читала ему, иногда музицировала. К началу зимы, тетенька во время ужина как-то завела с отцом разговор о том, что было бы не худо, если бы они с Володей вместе отправились в Петербург. Но он отказался, сославшись на неотложные дела и предложил ей самой вместе с племянником пожить в их городском доме. Тетенька смутилась, ничего не ответила и перевела разговор на что-то другое.
После ужина, перед тем как лечь спать, Володя, как это было заведено, отправлялся пожелать доброй ночи отцу. Пробежав почти по всему дому, он нашел его в этот раз в гостиной. Отец сидел присев у кресла, в котором расположилась тетенька, держа ее за руки. Лицо у нее было очень несчастным и казалось она недавно плакала.
Заслышав шаги, отец обернулся, отпустил ее руки и резво поднялся на ноги.
— Чего тебе, Володя? — строго спросил он.
— Я только хотел… пожелать доброй ночи.
— Вот как. Что же, приятных сновидений, сынок, — разгладилась сердитая складка на лбу отца.
— Папенька, а отчего тётя грустна?
Взрослые переглянулись и тётенька, с улыбкой встала из кресла, направляясь к племяннику.
— Что ты, Володенька, я вовсе не грустна. Устала только немного, ты же сам видел сколько дел мне пришлось сегодня переделать. И в кладовой с Варварой ревизию учинили, и старые вещи для приюта отбирали, и у маменьки был банный день. Захлопоталась, вот и скисла немножечко, самую-самую малость.
— Сынок, я поговорил с твоей тетушкой, и мне удалось убедить ее отправиться вместе с тобою в Петербург. На пару дней, может быть неделю… Хорошо будет, если и она отдохнет, и ты повеселишься. Сейчас в Петербурге ярмарки праздничные, вам обоим было бы занятно там побывать, — добавил отец, с улыбкой глядя на тётеньку.
— Правда? И когда же мы едем?
— А вот завтра поутру и выедете. Так что, отправляйся-ка немедленно в постель. Тётушке нужно сделать все необходимые приготовления к отъезду, недосуг ей тебя укладывать. Ты уже вполне взрослый, чтобы самостоятельно отправится почивать. Всё, друг мой, отправляйся в свою комнату, — ласково похлопывая мальчика по плечу, направил его к двери отец. — Спокойной ночи, добрых снов.
— Я ещё зайду к тебе, пожелать доброй ночи, — остановил их на полпути голос тётеньки. — Вот закончу с приготовлениями к отъезду и зайду. Коли еще не будешь спать, расскажу тебе сказку на ночь.
— Ну что же ты, — укоризненно покачал головою отец, — он же теперь нарочно не станет спать, будет ждать твоего прихода. Ох, женщины, женщины… Своею непомерною опекою вы балуете детей, а потом удивляетесь когда из них вырастают капризные и взбалмошные эгоисты.
— Не сердись, Иван, когда же как не в детстве я могу побаловать своего племянника? Станет взрослым, не до скучной тётушки ему будет, — нежно целуя мальчика в лоб, отвечала она.
— Всё, всё, довольно разговоров. Завтра вам вставать чуть свет. Спать, молодой человек, и немедленно!
Володя уснул так не дождавшись тётеньки. Хотя долго вертелся в кровати, сталкивая на пол подушки и роняя одеяло, захваченный мыслями о предстоящей поездке в Петербург.
Рано поутру, когда ещё только серело за окном, его разбудил отец.
Не выспавшийся Володя вяло, сквозь дрёму наблюдал за последними приготовлениями к отъезду, и, как только уселся с тётенькой в сани и был укрыт попоной, немедленно заснул. Проспал он до самой городской заставы.
Предпраздничные гуляния поразили и захватили его воображение. В яркий разноцветный хоровод слились ярмарочные карусели, потешные балаганы, лавки с игрушками и сладостями. Казалось, даже снег благоухал ванилью, как свежий крендель.
А как-то, по распоряжению тётеньки, садовник полил окоченевшие кусты в саду подкрашенной разными красками водой. И, выглянув поутру в окно, Володя замер от изумления — в саду, прямо на земле, раскинулась ледяная радуга.
Сама тётенька была весела и охоча до проказ. Они вместе перекатались на всех ярмарочных качелях и каруселях, до икоты смеялись на представлениях вертепов, сдували друга на друга сахарную пудру с булок, глазевших на них изюмными глазками.
Добравшись до дому, они падали в кресла замертво и живо обсуждали события прошедшего дня, загадывая, что будут делать завтра.
Но каким бы радостным ни было их времяпрепровождение, тётенька два или три раза заводила разговор о том, чтобы вернуться в поместье. Однако, всякий раз, как по волшебству, из деревни прибывал нарочный с запиской от папеньки, и отъезд тут же отменялся.
Эти дни подарили самые счастливые переживания за всю, еще такую не долгую, жизнь Володи. Живость и озорство тётушки кружили его не хуже самой отчаянной и быстрой карусели.
И как было увидеть ребенку за этим безудержным весельем бессильное отчаяние?
Затянувшиеся каникулы в Петербурге всё-таки закончились. Гружёные корзинками и коробками с подарками сани неспешно покатились по Двугорскому тракту.
Дом встречал путешественников тревожным шёпотом и беспокойной суетой. Первыми, кого они застали в гостиной были отец и доктор, которого Володя видел впервые. Лица у обоих мужчин были изможденными.
— Боюсь, барон, что больше не в силах ничего Вам предложить. Медицина в своих теперешних возможностях исчерпала средства, способные повлиять на исход случая.
Тётенька тихо ахнула и бросилась через комнату в прихожую, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж, обрывая на ходу застежки шубы и срывая шляпку. Лента, завязанная под подбородком, запуталась, и шляпка, сдернутая с головы, соскользнула на спину, наполовину укрытая россыпью тёмно-рыжих локонов.
— Простите, доктор. Это моя свояченица. И разрешите представить, мой сын, Владимир, — сказал отец, опуская руку на голову сына. — Они только что вернулись из Петербурга. Я отправил их туда, когда стало понятно, что… Хотел, чтобы они как можно дольше оставались там, но задерживать их возвращение более не имело смысла. Как Вы и говорите, не известно, как будут складываться обстоятельства. День, два…, а может быть год.
— Всё в руках Божьих. Что было в силах человеческих мы сделали. Теперь остается полагаться только на волю Всевышнего и силу духа баронессы.
— Да, да… — слабо закивал отец, рассеянно поправляя небрежно повязанный шейный платок.
— За сим, я, пожалуй, откланяюсь. Всё-таки, двое суток на ногах.
— Доктор, если пожелаете, я распоряжусь, чтобы Вам приготовили комнату, где Вы сможете отдохнуть.
— Благодарю Вас, но нет. Это лишние хлопоты Вам, да и помочь я более ничем не могу. Жена, поди, уже вся извелась. Так что, окажите любезность, прикажите заложить сани.
— Непременно. Сейчас же отдам распоряжение. Прошу Вас, — направив руку в сторону прихожей, добавил отец.
— Всего наилучшего, — кивнул Володе доктор, устало улыбнувшись.
Тот кивнул ему в ответ, что-то неразборчиво прошептав.
Отец и доктор покинули гостиную, оставив мальчика одного. Он в растерянности стоял посреди комнаты, беспомощно озираясь. Потом стал распутывать тугой узел башлыка, ощутив, что в на совесть протопленной комнате, ему становится душно.
Когда Володя заканчивал расстегивать последнюю пуговицу на чапане, в гостиную вернулся отец. Он присел рядом с сыном, взял его за плечи обоими руками и ласково улыбнулся ему.
— Ну, как вы доехали, сынок?
— Хорошо, папенька. А разве что-то случилось? Отчего тётенька не спускается вниз?
Отец на мгновение прикрыл глаза и устало вздохнул.
— Маменька очень слаба. Ей необходимы уединение и покой, как никогда прежде. И, конечно же, наши забота и поддержка. Ты сильный, рассудительный мальчик и совсем взрослый. Могу я полагаться на тебя?
Володя часто закивал, чувствуя как на глаза наворачиваются слёзы.
— Вот и хорошо, вот и славно, — прижал его к себе отец, от которого пахло чем-то сладким. — Поди в свою комнату, переоденься и отправляйся на кухню. Варвара тебя накормит. Мы с тётушкой, я думаю, будем ужинать поздно, не стоит тебе нас дожидаться.
Тут на лестнице раздался шум торопливых шагов, и в проеме двери показалась тётенька, ухватившаяся рукою за перила.
— Иван! Скорее, Вере дурно… — только и сказала она, повернулась и поспешно стала подниматься наверх.
Отец живо поднялся и почти бегом кинулся ей вслед.
Сердце Володи ухнуло вниз, как бывает когда качели устремляются из самого зенита к земле. Растерянность и испуг сковали его мысли. Впервые в жизни, ему стало холодно от страха.
И с той поры потекла череда беспокойных, похожих как две капли воды один на другой, дней. Володе запретили входить в комнату матери и строго-настрого велели не бродить в той части дома, что к ней примыкала.
Отец с тётенькой большую часть времени проводили или у маменьки, или в уединении. Лица их как будто поддернуло тонким пеплом, а голоса стали тихими и уставшими.
Как-то, посреди урока, тётенька вошла в классную комнату и, извинившись перед Ильей Гавриловичем (который отчего-то густо покраснел), увела Володю с собою.
Выйдя за дверь, она крепко сжала его руку и сказала:
— Володенька, маменька желает тебя видеть.
— Мы пойдем к маменьке? — скорее удивленно, чем обрадовано спросил он.
— Да. Но прошу тебя, помни, она очень, очень не здорова. Помни… — тут она замолчала и еще раз сжала руку. — Пойдем мальчик мой, пойдем.
Открыв двери в комнату маменьки, тётенька пропустила Володю вперед, а сама осталось стоять у входа.
Тяжелые шторы на окнах были опущены, на столике у кровати неясно мерцала отчего-то зажженная среди белого дня свеча чудная с виду, над нею курился густой, белесый дым. Там же, на столике стоял фарфоровый таз, через край которого было перекинуто белое полотенце с вышитыми на нем двумя красными петухами. Воздух в комнате был наполнен густыми, незнакомыми запахами, от которых щекотало в носу.
Маменька полусидела в кровати, опираясь на большие подушки, подложенные одна под другую. Лицо ее было как из блеклого влажного воска. Пряди волос приклеились ко лбу, усеянному испариной.
Дышала она, как будто всхлипывала, и несколько раз глубоко вздохнула, что вызвало какое-то бульканье у нее в груди, прежде чем заговорить.
— Володенька, сынок… Поди сюда, — протянула она к нему тонкую в темных пятнышках руку.
Он повиновался, не чуя от страха ног под собою.
— Мальчик мой миленький. Дай же хоть посмотрю на тебя, — продолжала она улыбаясь, отчего по сторонам ее рта пролегли глубокие морщинки.
Володя подошел к краю кровати и замер, боясь пошевелиться.
— Сынок, сыночек… — только и повторяла маменька, а из глаз ее текли слезы.
Она протянула руку и коснулась холодными пальцами его лица. Он вздрогнул. Маменька заплакала в голос, тут же закашлялась, прижав обе руки к груди. Страшный этот кашель вдавил ее тело в подушки.
Тётенька немедленно оказалась рядом, ухватила Володю за плечи и потащила из комнаты.
— Иди, Володя, иди, — скороговоркой торопила она, выталкивая за дверь и притворяя её.
Больше он не видел маменьку живою.
