Чёртова кукла.

Вот и поди, разберись, огорчаться или радоваться тому, что ни дежурства внеочередного, ни взысканий, ни срочных дел не случилось. Увольнительная. И карман жжет короткая записка, писанная отцовской рукой. «Володенька, спешу тебе сообщить, что к пятому октября намереваюсь быть в нашем петербургском доме. Не сочти за труд, друг мой, сообщи, когда мы сможем свидеться. Знаю, что ты занят учёбой и службою, но скучаю по тебе безмерно, да и разлука наша затянулась. Коли сам не сможешь покинуть казармы, отпиши и пришли человека, чтобы дать знать, когда ждать тебя в стенах отчего дома. Твой любящий отец». Всё верно, октябрь они проведут здесь, в Петербурге, как и каждый год. Начало театрального сезона уже состоялось, рецензии на премьеры написаны и напечатаны, в игре актеров еще не сквозит усталость отыгранного не один раз спектакля, но уже нет шероховатости и нервозности. Самое время выбрать две-три пьесы и обратиться к Сергею Сергеевичу, старинному приятелю Гедеонова, с тем, чтобы устроил места получше. В Большой не пойдут, свежи еще воспоминания о том, как Аня проплакала три дня кряду после прощального бенефиса Истоминой. Говорят, что она еще участвует в пантомимах, да только отец не станет бередить старые раны. Поневоле будешь предусмотрительным, коли никогда не был хорош в утешении столь юных барышень, что они еще не представлены в свете и не ведают, что плакать есть непозволительное нарушение приличий. А ведь действительно, не припоминается ни одного случая, когда ему удалось бы справиться с потоком ее слез. После слов ободрения и заверения, она всегда послушно утирала слезы, улыбалась и… шла доплакивать своё нешуточное детское горе в какой-нибудь укромный уголок. «Чтобы не огорчать дядюшку…» И ларчик-то просто открывался. Есть весьма простой и безотказный способ, просто отец не знает о нем. Барышня не представленная в свете… К чёрту. Отец теперь здесь, и нет сил больше терзаться подозрениями и сомнениями. — Володя, да ты слушаешь ли меня? — Прости, Миша, задумался. — Что же я, выходит, четверть часа сам с собою беседу веду? — Ну, раз не заметил этого, то время не зря потратил. Вот, хмурится. Тихоня тихоней, а уж если начнет говорить, из пушек стрелять можно, не заметит, ни по чем не заметит. — Ладно, прости. Я же говорю, задумался. — Владимир, ты только не обижайся, может я не в свое дело лезу, но… может что-то серьезное стряслось? Ты последнюю неделю… я даже не знаю как сказать… — Груб, несдержан, высокомерен, резок? — Перестань паясничать! Я же о серьезных вещах пытаюсь говорить с тобою. — Брось, Миш. Ничего страшного, слово чести. Записку от отца получил, какие-то неурядицы дома, вот и полезли в голову дурные мысли. Вот, соврал. Ну… почти. — Прости. Тогда конечно же, я… — Миша, не утруждайся извинениями. Право слово, не из-за чего. Улыбается, кивает. Уши покраснели, видно чувствует себя виноватым. Не хорошо получилось. А как ему правду скажешь? Для него нет иного столпа мудрости и благородства как отец его, князь Александр Фёдорович Репнин. Да… Тут не только ему, никому во всем белом свете не рассказать. Ох, чёрт! Проклятые петербургские сквозняки. Смешно поди со стороны наблюдать, как благородные господа кадеты во всю прыть несутся за фуражками по Невскому. Всего-то неделю назад почти лето было, а сейчас небо как застывший свинец. Низкое, тяжелое, сырое как дурно побеленная стена. У Левантовского прямо в лужу фуражка влетела, а он из форсу башлык не повязал. Будет теперь бежать до дому с непокрытой головой, а того и гляди дождик сорвется. — Ну, господа, кому налево, кому направо, кому прямо. До встречи в воскресенье вечером в стенах матушки-казармы. Честь имею, господа. — До встречи, честь имею. — Прощайте, господа. — Не тратьте попусту времени! — Честь имею. — Свидимся у входа в Летний сад? — Так значит завтра, в десятом часу на Васильевском острове? У французской булочной, да? — До свидания! Попрощались на ходу и брызнули в разные стороны. Не до приличий на холодном ветру, прибежавшем прямо с Балтики. — До воскресенья. — До воскресенья, Миша. Кланяйся князю и княгине. Наташку за косичку от моего имени дерни. — Она вроде бы не носит косы. — Кадет, это пустая отговорка! — Корф! Ваши манеры ужасны! — Oui, monsieur le mentor…* Всё, Репнин повернул на Малую Садовую, теперь можно сбавить шаг. А ведь страшно. Не боязно, а именно что страшно идти домой. Бывало даже перед экзаменом не так холодело в груди. И чего бояться-то! По правде сказать, ерунды. Того, что прав во всем, во всех подозрениях. Хватит, довольно! Рабочие на лесах возятся у портика. Сказывают, новый театр будет готов только к следующему сезону. Хотели в этом году успеть с открытием и премьерой, да подрядчики проворовались. При дворе и говорят, потому как строительство взято под высочайшую опеку. И именем государыни назван театр будет по этому случаю. С Фонтанки тянет болотной сыростью. Вода мутная, бурая. Постоять бы у парапета, никуда не торопясь. Да камень мокрый и стылый, и дождь всё сильнее накрапывает. Вот и кованая ограда. За шершавый чугун цепляются капельки воды. Рука в перчатке не чует ни влажности их, ни холода. Только видно как из-под пальцев скатываются они вниз, сбиваясь в тоненькие ручейки. В окнах дома уже горит свет. На первом этаже в прихожей, и на втором — за балконной дверью музыкального салона. Ждут. И если прислушаться, даже слышен гул рояля. Над блюдцем с мёдом тяжело гудит пчела, не решаясь опуститься на янтарную гладь. Гранёные бока графина с молоком разбрызгивают по столу солнечные блики. Жарко… Лень даже остатки булки раскрошить. — Владимир Иванович, барин Вас видеть желают, — согнулся в почтительном полупоклоне Егор, отцовский камердинер. — Папенька, меня? — Так-с точно, изволили звать Вас в библиотику, — утвердительно кивает серая от седины голова. О чём же он хочет говорить? Ни шалостей, ни иных проделок о которых мог бы узнать отец не припоминается. Разве что… Неужто сторож забалуевского сада признал? Как никак полверсты ковылял следом, потрясая в воздухе незаряженным ружьем. О том, что днём оно никогда не бывает заряженным, знает каждая собака в околотке. Хозяин его, Андрей Платонович, хоть и прижимист, но зверем не слывет. Бывало что и порол дворню, но пойманных в саду или на грядках мальчишек награждали подзатыльниками или тычками, и с миром отпускали домой. Влажная от легкого волнения ладонь ложиться на изукрашенную замысловатыми завитушками ручку двери. На стук отец отзывается тотчас. — Кто там, Володя ты? Входи. Ранняя седина на висках, кажется, разлилась ещё шире. В перепачканных чернилами пальцах гусиное перо замерло над листом счетной книги. Откладывает перо, отодвигает книгу, сбивая стопку каких-то бумаг. — Проходи, проходи… Присаживайся, разговору у нас будет серьёзный, мужской. — О чём, папа? — Позволь для начала, друг мой, я задам тебе один вопрос. Помнишь ли ты часовых дел мастера Платонова Димитрия? — Платонова… Нет, папенька. — Ну как же? Хотя ты ещё был очень мал, когда я отправил его с женою в Петербург назначив оброк. Он поступил там в мастерскую Краппе, известного, знаешь ли мастера…Так ты вовсе не помнишь его? — Я помню, как прошлой весною мы с… Тогда ещё твой именной брегет сломался, и пришлось нести его в мастерскую, на починку. Его принимал какой-то господин со смешными очками на лбу. — Да, с очками… Так вот, Володя, случилась большая неприятность. Месяц назад он погиб, вместе с женою. — Погиб? — в груди что-то на миг сжимается. — Именно так. На Васильевском острове устроили народные гуляния в честь тезоименитства дядюшки государя-императора, и во время фейерверка загорелся большой деревянный павильон. Началась паника, давка… — отец на мгновение прикрывает глаза рукою. — Кого затоптали, кто был ранен и задохнулся в пожаре, а кто так и не успел выйти, когда рухнула горящая крыша павильона. Димитрий погиб на месте, а жену его свезли в госпиталь. Но она так и не пришла в себя. Я не стал бы рассказывать тебе всю эту печальную историю, если бы не нужда. Видишь ли, сынок, у них осталась дочь, совсем еще маленькая девочка, и она, должно быть, погостит у нас. — Она наша крепостная? — Она сирота, Володя. Круглая сирота, у которой не осталось никого на всём белом свете. Ты добрый мальчик, ты сам недавно пережил тяжкую утрату, и я надеюсь на твое великодушие. — Эта девочка долго будет жить у нас? — Не знаю, сынок, — отец качает головою, с непривычной нерешительностью. — Пока не определится её судьба. Родных у нее нет и позаботиться о ней мой христианский долг. — А сколько ей лет? Она уже большая? — Вовсе нет, ей не так давно исполнилось пять. Зовут её Аней. — Такая маленькая… Будет всё время надоедать и капризничать, как Лиза. — Но отчего же, — улыбается, впервые за бог знает сколько дней. — Будет ли она капризничать или плакать зависит и от тебя. Ей будет мало только моего покровительства. Внимание и забота, которую ты окажешь ей, может быть даже важнее. Кому как не тебе понять, что пережила бедная девочка. Ей нужен защитник и наставник, который бы заботился о ней и утешал. — Не хочу я возиться с девчонками! — Володя, ты же мужчина. Никто не неволит тебя, в доме будет кому присмотреть за Аней. Но кто лучше тебя справится с моими обязанностями, если меня не случится рядом? Ты же знаешь, как нелегко управлять поместьем и заниматься домом совсем одному. Твоя помощь была бы очень кстати, друг мой. — Так ты хочешь, чтобы я помог тебе? — Именно, сынок. К кому как ни к тебе я могу обратиться за помощью в случае нужды? Ты мой сын, моя надежда и опора. И только на тебя я могу рассчитывать в столь непростом и деликатном деле. — Хорошо, папенька, я готов помочь тебе. — Спасибо, Володя. Для меня большое утешение, что у меня есть такой верный и надежный помощник, как ты, сынок. Я знал, что ты не огорчишь меня. На следующий же день началась подготовка к приезду юной гостьи. Под присмотром Варвары приводилась в надлежащий вид маленькая угловая комната на первом этаже. Мыли окна, меняли занавески, перестилали кровать, раскатывали дорожки. Вся эта тихая суета только подстегивала любопытство. Илья Гаврилович сердился несобранности и рассеянности ученика, то и дело отвлекавшегося от урока, чтобы поглядеть в окно. Было решено не прекращать занятия и летом, чтобы должным образом подготовиться к предстоящим осенью экзаменам в корпусе. Но в тот день гостья из Петербурга так и не приехала. Как впрочем и на следующий. Лишь к позднему вечеру третьего дня, когда в доме уже гасили свечи, у крыльца затопало, зашумело, зазвенела упряжь. До прихожей дойти так и не успел, навстречу уже идут отец и Варвара, с обнимающей ее за шею девочкой на руках. Лица гостьи не видно, потому как голову в пёстром платочке она опустила на плечо кухарки. Из-под платка на спину спускается растрепанная косичка с вплетенной красной ленточкой. — И что же они, барин? — на ходу вопрошает Варвара. — Говорят, что как только самочувствие улучшилось, сразу же и выехали. Похоже, просто запустили простуду. Никто ребёнком толком не занимался, а когда узнали, что девочку перевозят в поместье, всполошились и бросились положение поправлять. И своими скорыми мерами только еще сильнее измучили бедняжку. — Ничего, дело это поправимое. Уж мы ли не присмотрим… Без раздумий, никем не замеченный двинулся вслед за взрослыми в сторону комнаты, приготовленной накануне. Дверь распахнута настежь. Посреди комнаты стоит отец и оглядывается по сторонам. — Как будто бы всё готово. Ну, а коли и не хватает чего, со временем всё поправим. — Ваша правда, барин, — согласно кивает Варвара, ловко расстегивая пуговки на дорожном пальтишке девочки. Та же стоит смирно, опустив голову и даже не шевелясь. Освободив ее от пальто, Варвара принимается развязывать узелок платка, приподняв девочке голову. — Ну-ка, милая… погодь, головку-то не опуская. И как же тебя зовут, красавица? — Аня, — едва слышно отвечает девочка. — Аннушка, стало быть. Хорошее имя, а по отчеству стало быть ты Дмитриевна? — продолжая свое занятие спрашивает Варвара. — Да. Тут девочка тихо всхлипывает и утирает рукою нос. — Ах, что же это я, дурища… Ну не плачь, не плачь милая… — обнимает и прижимает её к себе Варвара. Отец, всё время тихо стоявший в стороне, неловко порывается было подойти к ним, но останавливается. — Варя, ты… управишься тут сама? — Не беспокойтесь, Иван Иваныч, дело житейское, нам бабам сподручнее его промеж собою решить. Ну, Аннушка, утри-ка слезки, — отстранив девочку от себя Варвара принимается утирать ей лицо краем ситцевого передника. — Будет плакать-то. Горе не беда, перемелется мука будет. Девочка, тихо всхлипывая, позволяет кухарке стирать следы слез и послушно сморкается, когда та принимается за нос. Всё ещё пребывая в нерешительности, отец поворачивается к двери и только теперь замечает. Подходит, приобнимает за плечи рукою. — Ну, вот и гостья наша приехала. Давай пока оставим её на попечении Варвары. Она устала с дороги, да и не здорова. Сейчас её накормят и уложат спать. А уж завтра я тебя ей и представлю. Пойдём, сынок. И хотя ужасно хочется рассмотреть девочку получше, ничего более не остаётся, как без возражений покинуть комнату вместе с отцом. Следующим утром за столом девочка не появилась. Её отсутствие отец объясняет тем, что будет лучше, если с дороги она хорошо отоспится. Любопытство жгло так, что едва хватило терпения до конца занятий. С их окончанием сразу же начались поиски гостьи. У дверей её комнаты долго мучился сомнениями: стучать или нет. Рассердившись собственной застенчивости, стукнул один раз в дверь и распахнул настежь. Комната оказалась пустой. Казалось уже, что безуспешно исследован почти весь дом, когда настигло озарение. Отчего-то рассердившись на девочку, как будто это она была виновата в постигшей разом недогадливости, отправился на кухню, стараясь выровнять дыхание после быстрого бега. Там её и нашёл. Девочка сидела на лавке за кухонным столом, перед нею лежало большое румяное яблоко, которое она держала обеими руками. Около плиты вместе с Варварой хлопотала её помощница, рябенькая худенькая девушка. У дальней стены, под полками с кухонной утварью, пристроилась на скамеечке дворовая девчонка Поля, убаюкивая тряпичную куклу. — … и брось ты, Стеша, сплети-то разносить. Не ровен час, узнает барин — быть тебе битой, — сердито гремит ухватом в печи Варвара. — Да что я? Все говорят, и я говорю, — перепугано отвечает рябая Стеша. — Может оно и так, да только не все в дом барский допущены, и перепорть всех — дело хоть и не быстрое, но верное. Ох, девка, держи язык за зубами, целее и веселее будешь. Поля, мерно покачивая куклу, подняла голову и уставилась, глядя в упор. Оставалось только сердито нахмуриться и войти. Суета тотчас на мгновение замерла. — Владимир Иванович, изволите чего? — кинулась вперед Стеша. — Пить дай, жарко очень. — Стеша, спустись в ледник, там в крынках узвар малиновый, кисель молочный да квас ржаной. Что пить будете, барин? — прислонила к печи ухват Варвара. — Пусть квасу принесет, — строго отдается приказание, чтобы сидящая наискосок девочка наверняка услышала. Стеша поспешно вытирает руки о передник и выходит из кухни черными сенями. — А я пирогов с вишнями и яблоками испекла, как раз к обеду отлежатся. Может, попробуете, Владимир Иванович? — Варвара, приподнимет полотенце над большой глиняной миской. — Нет, спасибо Варя, я не хочу. Куда как интереснее разглядывать гостью. Она худенькая и бледная. Простенькое платьице, с белыми манжетами и воротничком, аккуратно штопанное на локте. Светлые, как у Лизы Долгорукой, волосы заплетены в тугую косу и перевязаны давешней ленточкой. Лицо тоненькое, аккуратное какое бывает у барышень на открытках или на картинках в книгах со сказками. Девочка рассматривает яблоко, смущенно опустив глаза под пристальным взглядом. Ресницы у нее много темнее волос, и это чудно. Хлопает дверь сеней и в кухню входит Стеша, с трудом удерживая обеими руками обернутый передником большой жбан с запотевшим горлом. — Ну что ж ты бестолочь делаешь? — обернувшись к ней сердится Варвара. — Ты бы кувшин взяла, да отлила немного туда. Что ж ты весь жбан притащила? Девка растерянно моргает, замерев на месте. — Ох, горе моё. Да ставь ты его на стол, упустишь! Стеша поспешно громыхает жбаном об стол и утирает мокрый лоб рукавом. Варвара берет с полки над головой всё также баюкающей куклу Полины кружку и направляется к столу. Легко подхватывает жбан, и тёмный как гречишный мёд квас льется тугой струёй. — Пожалуйте, барин, — с улыбкой подвигает кружку. Квас просто ледяной, с пеной из больших, тесно жмущихся друг к другу пузырьков. Всего после пары глотков приходится отставить кружку и подождать, пока языку вернется чувствительность и отступит охватившая зубы ломота. И как только глаза отрываются от кружки, сразу же встречают прямой взгляд гостьи. Глаза у нее тёмно голубые, каким бывает небо по вечерам в мае. Ещё в тот день довелось свидеться с девочкой за обедом. Потом подслушать как она о чём-то говорила в своей комнате с Варварой, пока та раскладывала в комоде принесённое из кладовой бельё. Вторая половина дня прошла на заднем дворе, за игрой в ножичек с дворовыми мальчишками подле конюшни. Поздним вечером лежа в постели привычно слушать, как по дому ходит кто-то из слуг гася свечи, прежде чем погрузиться в сон. Скоро всё затихает, только за домом побрехивают то один, то другой сторожевые кобели. Сон всё не идёт. Остаётся только выбраться из постели на пол и босиком направиться в классную комнату. Там, в книжном шкафчике, лежит новенький географический атлас, который третьего дня прислали из Петербурга. В светлых сумерках северной ночи нужная книга находиться быстро и, прижатая к груди обоими руками, отправляется в путешествие по ночному дому. На балюстраде опоясывающей второй этаж выходит задержка, когда обнаруживается то, что было упущено, когда торопился в классную. Дверь в комнату гостьи приоткрыта и оттуда явственно брезжит свет. Без долгих раздумий ноги несут по лестнице вниз, старательно избегая наступать на подол ночной рубашки. У самой двери явственно слышно, как тоненький голосок что-то неразборчиво то ли напевает, то ли бормочет. Дверь распахивается от решительного толчка плечом. В кровати, прислонившись спиною к приподнятой подушке, сидит девочка, держа на прикрытых одеялом коленях какую-то порядком истрепанную набивную игрушку. При внезапном вторжении она вздрагивает и испуганно замирает, широко распахнув глаза. В комнате с последнего посещения случились кое-какие перемены. Над кроватью натянули балдахин, у стены появилось большое, обтянутое бордовым плюшем кресло. Слева от кровати кокетливо переливается диковинными птицами и цветами складная китайского шёлка ширма. На комоде горит свеча, размещенная на медном подносе, дабы не учинить пожара по неосторожности. — Ты отчего не спишь? — вопросу старательно придаются отцовские интонации. — И свечу зачем жжешь? Девочка растерянно смотрит на свечу, потом отводит взгляд и тихо говорит: — Я боюсь. Мне Иван Иванович разрешил оставить её. Поудобнее перехватывается атлас и делается несколько решительных шагов в сторону кровати. Девочка прижимает игрушку к груди. — Ты что, трусиха? Чего боишься в доме, где полно мужчин и слуг? — Призраков… — так же тихо отвечает девочка. — Глупости, какие в нашем доме могут быть призраки? Отродясь их не водилось, а если бы даже и завались, то папенька бы их мигом прогнал! — в голосе твердость и уверенность, хотя неприятный холодок и пробегает по спине и рукам частыми мурашками. — А на кухне давеча девушки говорили, что есть. Они сказывали, будто бы барыня мёртвая по дому ходит… Её лесная ведьма прокляла, вот и не может душа её горемычная успокоиться. — Вот ещё врут дуры, а ты слушаешь, — хотя взят уверенный тон, но голос всё же несколько дрожит. — И о вёдьме врут, и о призраках. Моя мама не призрак, пусть она и умерла. Её душа улетела в рай и теперь она ангел. — Моя мама тоже ангел, — немного ослабляет хватку на игрушке девочка. — И папенька, верно, тоже. Хоть маменька и бранила его иногда, но он был очень-очень добрым и хорошим. Я за них обоих молюсь, и они теперь будут в раю. Девочка замолкает и в комнате повисает тишина. Никак не придумывается чтобы сказать дальше, а повернуться и молча уйти неловко, да и не хочется. Тут вдалеке что-то громыхает, гремит и собаки заходятся яростным, хриплым лаем. Ещё один шаг к кровати. Бездумный, скорый. На одно быстротечное мгновение оба одинаково испуганы. Сильный мужской голос что-то повелительно кричит, собаки мало-помалу затихают. — Не бойся, — бодрясь изо всех сил. — Это видно из дворни кто-то загулял да пьяным домой воротился. Во хмелю что-то разворотил, вот его собаки и встретили. Будет ему завтра взбучка. Девочка потихоньку успокаивается, кивает и даже слабо улыбается. — Если хочешь, я могу побыть с тобой, пока ты не уснешь, — делается великодушное предложение, потому как нет и в помине желания возвращаться в свою пустую и темную комнату. — Я буду изучать атлас, который мне из Петербурга привезли, а ты спи. — Спасибо, — с благодарностью и облегчением отвечает она. — Спокойной ночи, Аня, — придавая голосу взрослую степенность и серьезность. Девочка возится в кровати, устраивая поудобнее подушку и накрывается тонким, ситцевым одеялом. Атлас укладывается в кресло. Потом оно подтаскивается к комоду, в неяркий круг света. Теперь можно устроиться поудобнее между плюшевыми подушками и, как бы ненароком, посмотреть в сторону кровати. Аня лежит в обнимку с неведомым зверем, уже закрыла глаза и только дрожь ресниц выдаёт, что она ещё не спит. На третьей или четвертой странице атласа со стороны кровати начинает доноситься ровное и мерное посапывание. А ещё через четверть часа глаза потихоньку слипаются и атлас, сам собою, с шелестом соскальзывает на пол. Колокольчик в глубине дома поёт чисто и радостно. Вот слышно как отпирают первую дверь, вот возятся с задвижкой второй. — Владимир Иванович, — склоняется знакомая голова, давно уже не серая, а белая как у луня. — Что отец, дома? — Так-с точно. С барышнею они, в музыкальном салоне изволят находиться. — Ладно, прими шинель. — Прикажете доложить? — Нет, я сам. Давно ли лестница на второй этаж стала такой короткой. Для сильных, глубоких звуков дубовая дверь не большая помеха. Инструмент австрийской работы, совсем недавно куплен. А уж выбирали его… Вот дьявольщина, перчатки снять позабыл. Ну полноте кадет, виданное ли дело так трусить. Вперёд! Лучше быть, чем казаться. Какая идиллическая картина. Благородный отец семейства слушает упражнения благонравной дщери за музыкальным инструментом. Что же она перестала играть? Ах, услышала что отворилась дверь. Вот они, плоды хорошего воспитания — оборачивается не всем телом, а грациозно изогнув шейку повернула голову. — Володя! Сынок, а мы тебя заждались. — Отец… Господи ты Боже мой, отчего так сжимается сердце, когда обнимая отца смотришь на него сверху вниз. Волосы еще поредели, в глазах как будто слезы блестят. Но бодрится, бодрится изо всех сил. — Как твое здоровье, папа. — Ничего… Ты не поверишь, каким я молодцом. Всё-таки пешие прогулки и диета чудеса творят. Да и сиделка у меня больно строгая, не забалуешь и не закапризничаешь. Правда, Аннушка? Надо же, уже успела выскользнуть из-за рояля. Быстрый книксен и стоит, аккуратно сложив руки под вышитым кармашком белого передника. — Да что же это я, о хворях своих! Ты поди не ужинал? Сейчас же велю накрывать на стол, а то остынет все, или того хуже подгорит да пересохнет. — Отец, я… — Нет, нет, нет! И слушать ничего не желаю. Все разговоры за столом. Знаешь, мы ведь уже успели побывать на премьере. Да, да! Только вчера были. Доложу тебе, друг мой, что у этой пиесы большое, грандиозное будущее. Господина Гоголя сочинение, «Ревизор». Сосницкий был не подражаем! Там знаешь вот в чём суть… Ах, ну что же это я, прости Бога ради, всё впечатления, переживания. К столу! А уж там я тебе всё доложу подробнейшим образом. Какая неловкая тишина. Сказать бы какую-нибудь безобидную колкость или поддеть, по старой привычке. Ан нет, слова на язык не идут. И что за новость? Просто насквозь взглядом прошивает. И ведь не моргнёт! А в остальном — никаких перемен. Такая же маленькая, тощая, угловатая. Тугие косички, острые локотки, худенькая шея. Да, гетера… Но в гляделки с нею лучше не садиться играть. — И что же Вам, сударыня, понравился спектакль, который Вы изволили смотреть с отцом давеча? — Весьма изрядно. Но в самом конце, мне их так жалко стало. И барышню покинутую, и папеньку её. Он ведь не злодей, а такое несчастье на его дом обрушилось. Дурака и казнокрада пожалела… И что с такою делать? — Вправду? После спектакля плакали наверное? — Вовсе я и не плакала. Так только, взгрустнулось немного. Но ведь жизнь их еще может устроиться, и они тоже будут довольны и счастливы. — Тебе бы судьбу предсказывать, никого бы не обидела, всех бы счастьем одарила. — Гадать — грех, так можно беду призвать, которая могла бы стороною обойти. Мне Варя говорила. — Ах Варя… Так что же, первое посещение театра охоту продолжать сезон не отбило? — Вовсе и нет. Завтра мы идём смотреть водевиль князя Шаховского. — И где дают? — В Петербургском театре. Дядюшка говорит, что будет играть премьер Мартынов с самой Семёновой Екатериной Семёновной. — Цветами уже запаслась? — Иван Иванович заказал корзинку. Он говорит, что после спектакля князь по старой дружбе отрекомендует нас. — Ночь спать, небось, не будешь? — Буду! Я не знаю… Она настоящая l'etoile**, великая актриса. Должно быть она необыкновенная, чудесная и удивительная. Сколько веры и убеждения в голосе. Даже румянцем залилась. Как ребёнок, которому посулили новую игрушку. А она и есть дитя. Неразумное, малое дитя. А Вы — страдающий мнительностью дурак, кадет. Довольно одного взгляда на неё, чтобы выкинуть из головы любые бредовые мысли и идеи. Девочка, старательно перебирающая пальчиками клавиши, робеющая и заливающаяся краской смущения даже в обществе старинных друзей семьи. И надо же было такое придумать… — Дети! Володя, Аня… Пойдемте в столовую, стол уже почти накрыт. Всё зовет нас детьми. Отец… Но отчего так страшно завести с ним этот разговор? * Oui, monsieur le mentor - да, господин учитель ** l'etoile — звезда