Глава 6
18 ноября 2015 г., 22:22
Влезать на старую мельницу запрещено строго-настрого. Под страхом угощения киселем из розги. Построенная еще при государыне Анне Иоановне, она лет двадцать как пришла в полный упадок.
Каменный фундамент сложил на века голландский мастер, которого превратности судьбы занесли далеко на север от отчего дома. По его же чертежам срубили остов, устроили внутренний механизм для огромного жернова и снарядили мельничные крылья.
Мельница исправно служила трем поколениям потомков приблудного голландца. Но на правнуке его фортуна отвернулась от мельничного дела. Правнука настигла стрела амура. Да только предмет страсти взаимностью не ответил.
И бедный мельник потихоньку стал спиваться, все более забрасывая дело. Всё реже возы с мешками поворачивали с тракта на просёлок, ведущий к ветряной мельнице. Всё меньше находилось охочих проделать долгий и утомительный путь только за тем, чтобы застать мельника во хмелю. Работники разбежались.
Крестьяне облюбовали кто водяную мельницу, выстроенную на запруде у помещика Забалуева, кто новенькую ветряную красавицу в поместье Огаркиных.
Так и остался мельник совсем один. Жил бобылём, гонял чертей, допившись до белой горячки, и как-то зимою повесился на стропилах мельницы. Тем годом лютовали страшные метели, так что и без того не часто казавшегося на люди мельника не хватились - порешили, что не одолел он заметенных дорог, ведущих до ближайших сёл.
Нашли его только по весне странники, державшие путь в Архангельск, чтобы оттуда оправиться на прощу в Соловки. Тело его лежало под пеньковою петлёю, а оторвавшаяся голова откатилась в угол.
Останки мельника похоронили без отпевания за церковною оградою. В мельнице батюшка помахал кадилом, обрызгал стены святою водою и прочел молитву на изгнание духов. Но охочих вступить во владение выморочным имуществом не нашлось. Мельницу отписали в казну и заколотили.
С тех пор пошли гулять страшные байки о погубившем свою душу мельнике, что в лунные ночи бродит по мельнице заглядывая во все закутки, разыскивая потерянную голову.
Сперва на мельницу боялись ходить, наслушавшись жутких россказней, а погодя, когда ветхость стала подтачивать деревянную надстройку, опасаясь, как бы не свалилась на голову подгнившая балка или кусок кровли.
Детвора слушала истории о проклятой мельнице, вздрагивая при малейшем шорохе, но исправно, в нарушение всех запретов бегала к ней. Сие было и средство доказать свою храбрость, и способ удовлетворить жгучее любопытство. Те, кто был посмелее и половчее взбирались по местами обрушившейся лесенке и уцелевшим балкам до самой крыши.
Володя уже не раз проделывал этот опасный путь, заслужив почтительное уважение среди товарищей по играм. Но сегодня, впервые отправился на мельницу один.
Митя Толоконников сказывал, будто в ясный, погожий день с крыши мельницы можно разглядеть блеск шпиля самой Петропавловской крепости.
Подниматься в одиночку, без ободряющего присутствия зрителей внизу или подстегивающего соперничества товарища, карабкающегося бок о бок, было непривычно.
Как непривычной была и тишина, нарушаемая только шорохом трухи, сбитой соскользнувшей ногой, да скрипом рассохшихся балок.
Никакого блеска Петропавловского шпиля он так и не разглядел, сколько ни вглядывался в залесные дали, устроившись в проломе крыши, среди буро-зеленых бархаток лишайника. Внизу было одно широкое, могучее лесное море, кое-где прорванное проплешинами свободных от деревьев островков.
Вон серебрится забалуевское озерцо, вон видна баня часовенки отцовского поместья. А вот среди пышного ковра лесной кроны извивается глубокой морщиной след Двугорского тракта. Если что-то и поблескивало супротив небесной лазури, так это верхушка громоотвода с островерхой крыши дома Долгоруких.
Долгорукие… Ах, чёрт! Ведь сегодня у них званый обед в честь дня рождения Сонечки. Отец нарочно ещё вчера вечером предупредил. Да и Аня о чём-то напоминала после завтрака, когда пыталась отговорить от экспедиции к мельнице.
И трусихой не назовешь, потому как сам не позволил увязаться следом. Что за радость пускаться в приключение, если на тебя с упреком смотрят не отрываясь глаза, да ещё на самом что ни на есть мокром месте. Слова ведь не скажет, не упрекнет, молча будет глядеть.
Да и какой из девчонки товарищ в играх и шалостях…
Зато сообщник замечательный. Уж на что честна и простодушна, а иногда так складно сказки сказывает, да еще глядя отцу в глаза, - заслушаешься. Сам бы не видел, как всё на самом деле было, сразу бы ей поверил. Правда, потом до самой исповеди сама не своя ходит: переживает, что взяла грех на душу.
Спускаться вниз всегда много сложнее, чем забираться наверх. Если же снизу никто не присоветует куда ловчее подвинуться или опустить ногу, так и тем паче. А тут ещё и поторопиться надо бы. Что если ухватиться за вот эту перекладину, зависнуть и осторожно спрыгнуть вот на это стропило…
Ой, мама…
Вдох. Чернота. Вдох.
Дышать, дышать, дышать…
Будто невидимая рука срывает с глаз чёрное покрывало. Рот судорожно хватает воздух, сердце колотиться как сумасшедшее, грудь вздымается так часто, что того и гляди разорвётся.
Как высоко небо. А всего несколько мгновений назад казалось, что можно сквозь пальцы пропустить тонкую корпию размазанных по нему облаков.
Саднит щека, горячая боль справа в спине поднимается к плечу и опускается вниз, до локтя. Крестец ломит то тупой, то острой болью. Руки двигаются, ноги тоже. А если сесть…
Больно, но ничего, кажется, не сломал. Нет, всё цело. Воистину ангел хранитель на крыло принял.
От правого рукава рубашки остались сплошь ошмётки. Грязные, с пятнами крови. Ух ты… какие царапины-то жуткие, и даже кожу кое-где сорвал.
Это что? Кровь… Выходит и щёку поранил. И что теперь делать? Как в таком виде домой идти. Крику будет… Отец голову свернет, можно и не сомневаться. В чулане запрут за милую душу. А потом ещё неделя воспитательных бесед, не меньше.
Что делать-то?
В дом зайти незаметно труда не составит, а вот дальше как быть? Только бы по пути к дому никого не повстречать, а то мигом отцу донесут, что видели молодого барина в таком виде, будто его черти молотили.
Ну вот и окно. Подпрыгнуть, подтянуться…
Штору оборвал, хорошо хоть только один угол. Что за день за такой!
Вот это да! По другую сторону зеркала не иначе как тать с большой дороги. Рубашка измазана, разодрана. На правой щеке запекшаяся кровь, скрывающая царапины. Чем бы ее утереть?
"Та-да-да-дам… Дам-да-да-та…"
И так с утра до ночи, каждый день. Всё барабанит и барабанит по клавишам. Гаммы эти бесконечные, упражнения. Умом тронуться можно. Тут и не захочешь, а сбежишь из дому, куда глаза глядят. Иногда, правда, и ничего бывает. Когда разучит какой-нибудь отрывок или песенку. Но это редкость большая. Всё больше "там-да-дам".
Ох, но ведь так ничего подходящего и не подвернулось под руку. Да и в такой рубахе непросто будет пробраться в свою комнату, почти через весь дом.
А что тихо-то так стало? Наверное урок музыки закончился. Вот и ладно. Сам хотел обойтись, да так всё равно будет лучше.
Вот и шаги лёгкие за дверью. Щелкнул язычок проворачиваемой дверной ручки.
Замерла на пороге. Разглядывает.
- Чего смотришь? С утра виделись - не нагляделась.
Ах, обиделась... нахмурилась…
- Постой, ты куда?
- Полотенце принесу и… рубашку.
- А…
- За ширмой таз с водой и кувшин.
- Да знаю я. Ты смотри осторожнее. Если застукают - накажут обоих. Станут спрашивать зачем тебе рубашка - говори что я велел.
Кивнула и вышла, плотно притворив за собою дверь.
Вода приятно холодит горящую от ссадин кожу. Быстро становится мутной, грязновато-розовой. Подсохшие было ранки опять начинают ныть. И утереться все так же нечем. Хотя если встать у окна, на горячий прямоугольник нагретого солнцем пола и подставить тело теплому ветерку - то очень не дурно выходит.
Да, а на подоконнике-то следы остались. Отпечаток подошвы, комочки грязи и прилипший стебелек с усатым колоском. Как раз с этим справится трудов больших не составит. Тут и пригодится окончательно испорченная рубаха.
Вот и почти чисто, если нарочно не разглядывать - ничего и не заметно. Но отчего она так долго копается?
Скрипнула дверь, распахнулась настежь.
Господи, это что такое? Чего это она набрала?
В руках целый ворох одежды, за которым и саму едва видно. При каждом движении и шаге что-то позвякивает в оттопырившемся кармашке передника.
- Аня, ты что, весь гардероб притащила? Не смогла рубашку и штаны различить?
Пыхтя сваливает кучу одежды на кровать, выдергивает из общей путаницы белое широкое полотенце и протягивает, отводя глаза.
- Вот, полотенце. Вытрись.
Только тут с опозданием приходит осознание того, что стоять посреди комнаты барышни без рубашки не прилично. Уши мгновенно начинают полыхать.
Ну и ладно, подумаешь, тоже мне барышня нашлась. Самой только весною девятый год пошёл, от кукол силою не оторвешь, а уже барышня.
От того, что полотенце держит сердитая рука, трение его по коже куда жёстче, чем следовало бы. Теперь и на нём останутся бурые пятна.
Влажная ткань наброшенная на плечи по примеру римской тоги липнет к телу.
- Отчего так задержалась? Кто-то заметил?
- Нет, сейчас все хлопочут. Коляску закладывают, на кухне пирог укладывают в короб. Он огромный, и на поднос не уместился. Чуть пополам не разломили, когда перекладывали туда-сюда.
- А ты откуда знаешь?
- Я на кухню забегала, из буфета взяла настойку календулы и масло облепиховое. Им Варя ожоги смазывает.
Тут на свет божий из кармана появляются две пузатые склянки темного стекла и сверток резанного льняного полотна.
- Зачем? Я же не обжегся.
- Всё равно. Оно любые раны затягивает вмиг.
- Ладно, давай сюда.
- А ты сам сумеешь раны прочистить и маслом смазать?
- Отчего же не смогу, запросто.
С сомнением качает головой, но откупоривает синюю склянку, немного смачивает скомканную льняную полоску и послушно протягивает.
В нос ударяет резкий спиртовой запах. От прикосновения к ранке по высвобожденной из-под полотенца руке мгновенно разливается резкая жгучая боль. Сквозь плотно сжатые зубы вырывается шипение.
- Что, больно?
- Нет. Немножко совсем.
Худо-бедно, но царапины на руке протерты. Настойка оставляет светло-коричневые дорожки на коже.
Так, теперь черёд за спиной. Хитроумные выверты у зеркала годны только на то, чтобы убедиться - без третьей руки, растущей из хребта или чьей-то помощи не обойтись.
Помощь стоит рядом, воспитанно отведя глаза в сторону и старательно пряча улыбку.
- Смешно тебе?
В мигом округлившихся глазах растерянность.
- Я… нет. Просто ты так…
Под строгим, прямым взглядом она окончательно теряется и еле слышно спрашивает:
- Можно я тебе помогу?
- А справишься?
Для продолжения процедуры приходится усесться в кресло, чтобы невеликого росту сестра милосердия могла заняться промывкой ран.
Она уже почти касается лица, когда рука вдруг замирает.
- Ну что ещё? - было прищуренный правый глаз распахивается.
Аня растерянно переводит взгляд с лоскута, на котором расплылось большое коричневое пятно, на руку, придерживающую полотенце. Украшенную тёмными полосами поверх подсохших царапин.
С облегчением часто-часто кивает головой.
Принимает льняной лоскут, ещё раз старательно заливает его резко пахнущим настоем и заходит за спину. Осторожно тянет вниз край полотенца и на мгновение замирает.
- Я осторожненько…
Влажное прикосновение вызывает приступ жжения. Лопатки сами собою передергиваются.
- Ничего, сейчас всё пройдет.
И тут на горящую огнем кожу как будто налетает тоненький прохладный ветерок. Гуляет по плечу вверх-вниз, иногда замирая и исчезая, чтобы со следующим глубоким вдохом снова приняться за щекотку.
- Ещё болит?
- Нет. Будет тебе возиться. И так сойдёт.
- Хорошо. А лицо?
- Мажь.
- Следы останутся, - как-то удивленно отвечает она.
Прах подери. А и верно. Царапин всё равно не спрятать, но вот объяснять откуда поверх них взялись странные пятна…
- Ну и ладно… Обойдусь и так, - и в кресле, стало быть, делать больше нечего.
Пока одна рука придерживает полотенце, другая перебирает сваленные на кровати вещи.
- Володя, а как же облепиха…
Аня держит в руке уже другую склянку, тёмно-зелёную, с какой-то выпуклой надписью на боку.
- Нет, не до этого. Раны протерли и будет. Да и маслом этим если обмазаться, пятна сквозь рубаху проступить могут.
- Ой, правда… Как же я не подумала.
Остается только фыркнуть и покачать головою: девчонка, что с неё возьмешь.
- Тогда я… пойду. Отнесу на кухню бутылочки, пока Варя не хватилась.
- Иди-иди.
Дверь захлопывается, и в наступившей тишине вдруг становится слышно, как шумят листья на верхушках деревьев в саду.
Теперь полотенце долой.
Вот свежая рубашка, чистые брюки… Надо же - форменные догадалась притащить.
Грязные вещи в узел и под кровать. Вечером потихоньку можно будет вынести их отсюда и придумать, как с ними быть дальше.
Приоткрыв со всей возможной осторожностью дверь, следует убедиться, что в коридоре нет никого из прислуги.
Вот и славно. Путь свободен.
Нужно поторопиться к себе в комнату, чтобы сменить ботинки и прихватить китель с фуражкой.
У парадного крыльца стоит коляска, запряженная рысаком в яблоках.
Молодой, длинноволосый и оттого похожий на дьяка кучер оглядывает напоследок сбрую и похлопывает ободряюще конский круп.
Варвара шумно и деятельно командует укладкой каких-то корзинок под сидения.
- Ну что, все ли готово? - раздается за спиною голос отца.
Он неспешно подходит к самому краю, спускается на пару ступеней и останавливается. Его глаза щурятся от яркого света солнца, только недавно перевалившего за границу полудня.
- Не извольте беспокоиться, Иван Иванович. Всё в лучшем виде представлено, - похлопывает себя по голенищу кнутом кучер.
- Готово, готово, - кивает Варвара, но всё же ещё раз заглядывает под сидения.
Отец оглядывается по сторонам, оборачивается и вглядывается сквозь распахнутые настежь двери в прихожую.
- А где же Аня? Разве не собралась ещё? Коли так, поторопите её.
- Разве нет ещё барышни? Сейчас кликну, - охотно вызывается Варвара. - Иришка её причесывала, должна была уже управиться.
Звать никого не приходится. Шаги Ани слышно издали. Подошвы её новеньких туфелек то и дело соскальзывают на паркете, навощенном самым старательным образом.
- Ну что же ты так задержалась, Аннушка? - мягко журит её отец.
- Зонтик искала. Задевала куда-то, а найти не могла.
- Отыскала и славно, давайте-ка садиться, дети. Мы немного опаздываем, а это не хорошо. Марья Алексеевна и Петр Михайлович могут обидеться.
В коляске лицом к лицу нет никакой возможности и дальше скрывать от отца царапины.
- Володя, что это такое? - сердито спрашивает он.
- С дерева свалился. Хотел сорвать яблоко, но не удержался, - с готовностью подаётся заранее придуманное оправдание.
- Чёрт знает что такое, - отцовская рука приподнимает подбородок. - Доколе тебе нужно повторять, что лазать по деревьям опасное и глупое занятие. Ты только щёку ободрал или ещё как-то поранился?
- Нет, - следует поспешное заверение. - Да я и не упал вовсе. Так, ухватился за ветку, а она и обломилась. Вот щекой по коре и проехался.
- Хорошо если так… Постой-ка, а что это за жуткий запах… Володя, объяснись немедленно!
К ушам немедленно приливает горячая волна.
Попался!
Что теперь будет…
- Это… это Ваш старый одеколон, дядюшка, - срывающийся от волнения голосок становится нежданным спасением. - Вы мне его для кукольной больницы отдали. А… а я дала его Владимиру, чтобы ранки протереть. Там есть спирт, а Вы говорили, что он может кровь остановить, как настойка травяная.
- Я говорил, когда? - брови отца удивленно ползут вверх.
- Когда рассказывали о войне и как воевали, - широко распахнутые синие глаза смотрят твёрдо, только пальцы крепче уцепились в полированную ручку зонтика.
- Постой, но я ведь, кажется, говорил, что раненым давали пить "ерофеич", а то и примочки из него делали. Вы же не… Володя, отвечай - ты же не вздумал напиться одеколону?
- Отец! Что я - маленький?
- Нет, не маленький. Но это не остановило тебя от попыток испить чернил минувшей зимой.
- Я не пил чернил! - от возмущения даже дыхание в груди спирает.
- Как же они тогда попали тебе в рот? Одно утешение, что к отъезду в корпус они частью смылись и выдохлись. О чём ты только думал…
О чём думал… Уж точно не о том, чтобы жажду ими утолять. Просто хотели перепугать Аню и Лизу, наврав им, будто обернулись упырями. Только Андрей перетрусил, забоялся маменькиного гнева, и не стал ополаскивать рот красными чернилами.
Вон, сидит улыбается. Вспомнила небось какой грандиозный был скандал. Даже за доктором посылали, думали будет несварение желудка или ещё чего похуже.
Не сдержался, пнул потихоньку её ногу. Пусть не задаётся.
Улыбка сразу погасла. Отвернулась, закрылась кружевным зонтиком.
Коляска плавно катится по хорошо укатанной дороге. По зелёной шири полей проносятся волны, вызванные беззаботными ветерками. Проехавшись по верхушкам колосьев, они соскальзывают на дорогу и завивают мягкую дорожную пыль в крошечные вихри.
Скоро дорога сворачивает под сень старых, изрядно растерявших пышность елей. Значит уже начинается подъездная аллея к дому Долгоруких.
На круглом внутреннем дворе у главного входа царит суета.
Коляски, пролетки, двуколки и даже открытые экипажи чуть ли не екатерининских времен со всей возможной поспешной почтительностью высаживают своих хозяев и, обогнув правое крыло дома, исчезают за углом.
На крыльце стоит Марья Алексеевна. Красивая, статная, светлая. Сразу за нею приветливо машет рукою Пётр Михайлович.
- Иван Иванович! Ну наконец-то, а мы уж заждались, - протягивает обе руки навстречу отцу Марья Алексеевна, озорно поблескивая ярко голубыми глазами. - Уже почти все гости собрались, а Вас с семейством всё нет. Нехорошо, нехорошо так хозяев волновать.
Отец снимает картуз, и с виноватой улыбкой склоняется над её рукою.
- Вы уж простите нас, княгиня. Замешкались, завозились пока в дорогу собирались.
- Нет, нет, нет, - шаловливо грозит пальчиком она. - Вы виноваты, а урок Вам будет вот какой - последними покинете наш праздник. Изволили опоздать - извольте ответ держать.
Взрослые смеются, отец разводит руками, признавая себя побежденным.
- Володя, что же ты стоишь? Помоги Ане спуститься, - подает голос Пётр Михайлович. - Андрей с Лизонькой то и дело бегали выглядывать вашу коляску. Уж я их стыдил, говорил, что неприлично оставлять гостей без внимания. Ни в какую! Подавайте им Владимира с Анною.
Коляска едва-едва качается, когда Аня делает первый шаг на крутую ступеньку выдвижной лесенки. Опираясь на протянутую руку растерянно замирает: вторая ступенька слишком высоко над землёй для её росту.
Обычно отец сажает и принимает её из коляски, но сейчас он полностью занят беседою с Марьей Алексеевной, запросто взявшей его под руку.
Без долгих раздумий подхватил её под руки, снял со ступеньки и поставил на крыльцо.
От резкого движения шляпка на голове Ани немного сбилась в сторону, и из-под неё высыпались "парадные" локоны, сменявшие привычную косу на время выездов.
- Ну, Володя, ты уже настоящий кавалер. Где только научился так лихо с барышнями обходиться? Сгрёб в охапку и вся недолга, - смеётся Пётр Михайлович.
Хочется ответить ему что-то резкое и неприятное, но как-то вдруг не находятся слова. Только щёки делаются горячими.
Аня тем временем возиться со шляпкой. Локоны не желают помещаться назад, и потому шляпку забавно перекашивает на левую сторону. Она быстро оставляет это пустое занятие и развязывает ленту. Становится на цыпочки и протягивает руку со шляпкой в сторону коляски.
Не добросит, нипочём не добросит. Она и сама это быстро понимает, вздыхает и хмурится.
- Дай сюда, - резким движением, почти рывком, шляпка выхватывается из её рук.
С тихим стуком она ударяется о потертую кожу сидения.
- Спасибо.
Странные создания эти девчонки. Непонятно чем довольна. Заулыбалась.
- Марья Алексеевна, велите кому-нибудь из людей принять нашу поклажу, - раздаётся голос отца. - Только осторожнее, там среди подарков пирог. Особый какой-то, с ягодами или ещё с чем-то, я сам, право, толком не знаю. Но кухарка наша обещала нечто волшебное.
- Ваша Варвара знатна пирогами. Она мне обещала по старинному рецепту испечь, разве она не говорила Вам, Иван Иванович?
- Да, вроде бы говорила что-то такое, но я, кажется, запамятовал, - смущенно потирает переносицу отец.
- Ах, мужчины, мужчины… Всё у вас свои заботы, дела… Охота да игра… - княгиня поддразнивая отца, снова принимает его руку.
Пётр Михайлович отчего-то вздрагивает, услышав эти слова, и поспешно вступает в разговор:
- Маша… Иван, отчего же мы стоим тут, на крыльце. Пойдемте в сад, гости ждут. Неловко.
- Конечно, Петруша. Вот сейчас только отдам распоряжения и направимся прямо туда, - Марья Алексеевна оборачивается в сторону распахнутых дверей дома. - Феофан!
В саду на большой поляне, которая начинается сразу у террасы, устроен огромный шатёр. Под его белоснежным пологом установлены два длинных стола: для взрослых и детей. А чуть в сторонке устроена разливочная. Двое ливрейных слуг замерли за столиком, уставленном графинами, маленькими бочонками с краниками в темных боках и кувшинами. Под столом видны большие ушаты, заполненные колотым льдом. Оттуда торчат горлышки бутылок. На серебренных, отражающих все как зеркало, подносах парадным строем вытянули ножки хрустальные бокалы разнообразной формы.
В деревне всё запросто.
Нарядная, шумная толпа гостей занимает себя в ожидании хозяев прогулками по саду или приятной беседой. Дети, приглашенные на праздник вместе с родителями, ещё держатся правил приличия. Говорят о чём-то со сверстниками или тихо стоят рядом с воспитателями. Но самые озорные уже с тоскою поглядывают по сторонам, в надежде найти повод и возможность для шалости.
- Владимир! Аня! - по ступенькам террасы как будто проносится розовый вихрь.
Лиза Долгорукая, широко улыбающаяся, с уже успевшими немного растрепаться волосами, едва не сталкивается со стоящими на террасе.
- Лиза, доченька, - Марья Алексеевна всплескивает руками, отпуская князя и отца. - Да что же это такое? Что за вид, что за манеры?
Немного смущенная, но нисколько не потерявшаяся от столь строгого приёма, Лиза вполне женским движением оправляет юбочку, волосы и приседает в книксене.
- Простите. Иван Иванович, маменька, папенька… Владимир, Аня, - она всё также радостно и задорно улыбается, и эта улыбка невольно передается князю с княгиней и отцу.
- Ах, Лиза, Лиза… - Марья Алексеевна строго качает головою, но глаза её задорно мерцают; точь-в-точь как у дочери.
- Княгиня, голубушка, оставьте церемонии. Вы же знаете моё расположение и к Лизоньке, и к Андрюше с Сонею. Для политесов есть светские рауты, и Елизавета Петровна в полной мере успеет в них преуспеть к тому времени, как станет их несомненным украшением.
Щёки Лизы немного краснеют, но она только повыше вздергивает подбородок.
На террасу спокойно и с достоинством поднимается Андрей. Фуражку он уже успел переложить в согнутую в локте руку. Чётко, по военному он ударяет каблуком о каблук и коротко кивает.
- Андрюша, рад тебя видеть, - отец протягивает ему руку как взрослому. - Ты всё растешь. Бравый будет офицер, князь, готов на чем угодно присягнуть!
Взрослые смеются.
- Маменька, можно я займусь Владимиром и Аней? - в голосе Лизы просительная нотка.
- Конечно, Лиза. Но прошу тебя, соблюдай меру, не забывай что ты хозяйка дома и на тебе лежит обязанность проследить за тем, чтобы дети всех наших гостей были надлежащим образом устроены, - княгиня говорит всё это строгим голосом, но время от времени поглядывает на мужчин с едва заметной хитринкой.
- Да, маменька, я обязательно прослежу, - с жаром соглашается Лиза. - Пойдемте же!
Она протягивает руку Ане и направляется вниз по ступенькам.
Андрей вздыхает и взмахом руки приглашает последовать за девочками.
- Так где же именинница, где Сонечка? - слышен за спиною голос отца. - Мне не терпится её поздравить.
Неловко тащиться вслед за девчонками, но Лиза куда-то спешит с явным намерением и тащит за собою Аню.
- Андрей, куда мы так торопимся?
- Скорее следует сказать не "куда", а "от кого", - улыбается в ответ Андрей. - Лизе не терпится скрыться поскорее с глаз маменьки. Она разузнала какой-то страшный секрет и всё уши мне этим с утра прожужжала. И ведь ни за что не желала до вашего приезда раскрывать его. Чуть меня не снарядила в дозор, высматривать не едите ли вы.
Ответом Андрею служит кривоватая ухмылка.
Очень в духе княжны.
- Володя, а что это у тебя? - быстрый взмах руки Андрей у его щеки.
- А… это. Пустяки. Позже расскажу.
Стремительное движение вперед прекращается, как только огибается стелющийся по скошенной траве полог одной из сторон шатра.
- Я такое узнала, вы ни за что не поверите! - воодушевлено выдыхает Лиза. - Маменька и папенька приготовили сюрприз гостям, а я его разгадала!
Глаза ее горят, щёки пылают, к влажному виску прилипла какая-то соринка.
И нестерпимо зудят царапины на правом плече.
- Лиза, тебе же маменька запретила "разыскивать неприятности на свою бедовую голову", - очень похоже подражая княгине укоризненно говорит Андрей.
- Ах, Андрюша, не будь таким букой! Я ничего нарочно не делала. Пошла к леднику и увидела как мужики туда огромную бочку вносят. Вот и спустилась потихоньку следом.
- Ты спускалась в ледник? Но маменька же тебе строго наказывала… Да и вообще, что ты там делала?
- Гуляла… Грибы-ягоды собирала… И перестань из себя маменьку воображать, - сердится Лиза, отчего становится необычайно похожа на мать. - Ты лучше послушай вот что: на десерт будет подано мороженое. Мне кажется, что земляничное. Рассмотреть я не смогла, но пахло определенно земляникой.
- И это весь твой секрет? - иронично улыбается Андрей. - Стоило из-за этого столько шуму поднимать? Девчоночьи тайны!
- Вовсе и не весь! - горячится Лиза. - Есть ещё кое-что, но я теперь не скажу, раз мои тайны "девчоночьи". Вот даже если просить и умолять будешь, нипочем не скажу!
В споры Долгоруких лучше никогда не встревать, потому как обязательно придется вставать на чью либо сторону. Брат с сестрой быстро помирятся, но долго потом будут поминать, что именно с ним ты не согласился, когда случилась размолвка.
Губы Лизы от негодования дрожат. Она поворачивается к Ане и говорит:
- Пойдем, оставим этих несносных мальчишек, - тут её глаза широко распахиваются. - У тебя новое платье? Какое милое!
- Иван Иванович в прошлое воскресенье из Санкт-Петербурга привез, - зачем-то поправляет один из бантиков на корсаже Аня.
- А кружева… просто чудо! Повертись, я хочу его получше разглядеть!
С едва заметной улыбкой Аня медленно кружится на месте, отчего на волосах начинают плясать золотистые блики от пробивающихся сквозь листву солнечных лучей.
Ну вот, началось…
- Андрей, пойдём отсюда. Пусть барышни спокойно делятся своими "страшными тайнами".
Лиза вскидывает голову, но сдерживается и с показной нарочитостью отворачивается.
Андрей согласно кивает.
Девочки, одна в розовом, другая в голубом платье, остаются стоять у мягко колеблющейся стены шатра.
- Сколько у вас сегодня народу.
- Да, вся родня, что смогла приехать. Друзья и соседи. Если бы прием в Петербурге устраивали, ещё больше было бы.
- И то верно. В прошлом году отец решил юбилей в городском доме отмечать, я уж думал стены треснут. Зато теперь точно знаю: его вместительность - ровно половина Петербурга.
Когда Андрей смеётся, то всегда придерживает очки рукою, как будто боится как бы они не свалились.
- Когда в Корпус?
- В последних числах августа.
- Отчего так рано?
- Четвертый год уже участвует в дополнительных дежурствах. Мы сменяем пятый, если на то возникает нужда.
- Здорово… - вздыхает Андрей.
Марья Алексеевна убедила мужа на год отложить поступление сына в Корпус, с тем, чтобы он мог поправить слабое, по её мнению, здоровье перед тем, как приступить к учёбе.
И теперь, этот год пролёг межою в кадетском табеле о рангах. Но, по чести говоря, корпусная субординация дома благополучно забывалась и не мешала давней дружбе.
Гости потихоньку потянулись в шатёр.
Заботами княгини они постепенно устраивались за столами.
- Ну что, и мы пойдём? - глядя на людской ручеёк спрашивает Андрей.
- Пойдём, чего здесь торчать.
Тут Андрей принимается беспокойно вертеть головою, оглядываясь по сторонам.
- Ты чего?
- Да вот Лизу нигде не видно. Ты её не примечаешь?
Глаза забегали по пёстрой толпе, шелестящей шёлком, шифоном и даже кое-где атласом.
- Нет, не вижу.
Немедленно шевельнулось лёгкое беспокойство: Аня с ней.
Если Лиза куда-то запропастится, то можно не сомневаться, она будет рядом.
Оставалось только удивляться тому, как такие совершенно не похожие друг на друга девчонки исхитрялись так крепко держаться друг за друга.
Другие барышни побаивались Лизиного беспокойного нрава, как огня.
- Таня, постой-ка, - Андрей окликает дворовую девочку с длинной светлой косою, куда-то спешащую с перекинутой через руку стопкой крахмальных салфеток.
- Чего изволите, барин, - замирает на месте она.
- Ты Лизу не видела?
- Видела, Андрей Петрович. Они с Анной Дмитриевной в шатёр изволили пройти.
- Ну, слава Богу, - с явным облегчением вздыхает Андрей. - Спасибо, Танюша, можешь идти.
Девочка улыбается, отчего на ее круглых щеках проступают две забавные ямочки, и продолжает свой путь.
Почти у самого входа в шатёр, по ушам бьёт длинный, пронзительный крик. Те, кто ещё не успел войти внутрь, вздрагивают как один.
- Соня! - голос княгини немедленно откликается на детский плач.
Гости с беспокойством оглядываются по сторонам. Из шатра выглядывают первые любопытствующие.
Не связанным приличествующими возрасту и положению манерами легче легкого бегом кинуться туда, откуда доносится шум.
У ступенек ведущих на террасу стоят княгиня с Соней на руках и красивая, перепуганная девушка, в нарядном сарафане.
- Как же ты мерзавка не уследила, - лицо княгини дрожит от гнева. - Куда твои глаза бесстыжие глядели?!
- Барыня, матушка, простите Христа ради! - девушка с расширившимися от ужаса глазами, как подкошенная, падает на колени. - Сама не знаю, как беда случилась. Софья Петровна леденец кушали, а тут пчела эта проклятая!
- Этот? - княгиня пинает носком башмачка алого петушка на палочке, брошенного в траву.
- Он самый, барыня, - лицо девушки тут же покрывается красными пятнами, а из глаз льются слёзы.
- Да кликните же доктора, кто-нибудь! - отчаянно кричит Марья Алексеевна в сторону шатра, нежно поглаживая по спине ревущую в голос Сонечку.
Доктор, совсем недавно обосновавшийся в Двугорске, уже спешит к ним, на ходу одевая пенсне.
- Барыня, заступница, пощадите… - девушка кидается к княгине, хватаясь за матово-блестящую, малиновую юбку.
- Встань, змеюка подколодная, немедленно встань, - почти сквозь зубы шипит княгиня. - Ступай на конюшню, сиди там и жди.
- Марья Алексеевна… - девушка захлебывается плачем точно как Соня.
- Прочь… с глаз моих… а то не только шкуру спущу, - бледное лицо княгини в эту минуту страшно.
Девушка тяжело поднимается, чуть не заходиться криком, но затыкает себе рот сжатой в кулаке косою. Пошатываясь, она медленно бредет куда-то между деревьями.
Марья Алексеевна осторожно отнимает Соню от плеча. Как раз в ту минуту, когда к ним подходит доктор.
- Ну те-с, княгиня, позвольте, - он протягивает руки и принимает Соню.
Левая её щека опухла и покраснела, верхняя губа вздулась.
- Да, неприятность. Но ничего страшного, сейчас всё поправим, - бодро говорит он, обращаясь скорее к заплаканной Соне, у которой течёт из носу.
- Какие нужно отдать распоряжения? - спрашивает княгиня, которая кажется не может отнять руки от дочери.
- Перво-наперво, пройдёмте-ка в дом, - ласково улыбаясь ей отвечает доктор. - Там осмотрим Софью Петровну, пока принесут мой саквояж из двуколки. Я уже взял на себя смелость отправить Вашего человека за ним.
- Да, да конечно.
Втроём они направляются вверх по лестнице. Но Марья Алексеевна, как будто вспомнив что-то, останавливается и оборачивается.
- Андрюша, разыщи папеньку. Немедля, сынок.
- Да, маменька. Непременно, - с этими словами Андрей срывается с места, пробегает насколько шагов и останавливается, растерянно оглядываясь по сторонам. - Господи, да где же мне его искать?
Задача действительно не из лёгких.
Большая часть гостей толпится у входа в шатёр и шумно обсуждает происшедшее. То и дело слышны женские вскрики, охи да ахи.
Утомленные долгим ожиданием дети то и дело порываются кто побегать, кто подраться, не слишком почтительно пропуская мимо ушей замечания гувернанток и воспитателей.
- Послушай, я не вижу отца, скорее всего он где-то вместе с Петром Михайловичем. Если на дворе их нет, то они могут обсуждать какие-то дела в кабинете. Беги в дом, а я тут покараулю, на случай если вы разминетесь.
- Думаешь? - Андрей близоруко щурится, как будто что-то припоминая. - Ах, я балда! Как мог забыть! У нас два дня назад Исида ожеребилась. Отец так хотел Иван Иванычу малыша показать, похвастаться. Ой, Володя, если бы ты его видел! Какой красавец будет, когда вырастет.
- Так побежали, чего стоим?
Отцы действительно обнаруживаются на конюшне в стойле ахалтекинской буланой красавицы. Рядом с которой беспокойно перебирает длинными, тонкими ножками, как будто вылитый из тёмной бронзы, жеребёнок.
Полюбоваться на него и Исиду не выходит. После первых же сбивчивых слов Андрея, Пётр Михайлович немедленно направляется к дому, отец следует за ним, строго наказав идти к шатру.
Приключившуюся суматоху и неразбериху поправляет князь, проведавший жену с дочерью. Извинившись перед гостями за те неудобства, которые им пришлось перетерпеть он просит всех усаживаться за столы.
Через четверть часа, когда волнения и неловкость уже мало помалу скрадываются обильными угощениями и умеренными возлияниями, к празднующим присоединятся Марья Алексеевна. И хотя она с приятной улыбкою заверяет гостей, что всё обошлось и Сонечка сейчас спит, беспокойство то и дело вынуждает её поглядывать в сторону дома.
За детским столом царит оживление не меньшее, чем за взрослым. Совсем уж крохотных малышей, таких как Соня нет, но и сверстников не густо. Разве что Толоконников, братья Огаркины, Григорий (кузен Андрея из московских Долгоруких), да сын нового доктора Иван Штерн. Девчонки, сколько бы им ни было лет, в расчет, само собой, не принимаются.
Толоконников всё время пока продолжается застолье с жаром твердит о том, что можно увидеть шпиль Петропавловки с крыши проклятой мельницы. От нестерпимого желания одёрнуть его удерживает только то, что было бы вовсе глупо прямо здесь, на виду у сотни гостей, признаться в том, что в нарушение всех запретов только сегодня утром его теория была подвергнута исследованию и отвергнута, как не выдержавшая испытания.
Барышни слушают его рассуждения, пищат и восторгаются неизвестно чему. Первым выражает сомнения вслух, касательно рассказа Мити, Иван Штерн. Они вступают в спор о вёрстах и саженях, принимаются выводить какие-то формулы и горячо убеждать друг друга каждый в своей правоте.
Поначалу, спор этот слушать забавно, но скоро он прискучивает, потому как ответ этой задачки известен.
Андрею дебаты тоже быстро надоедают и он принимается рассказывать о том, как этим летом они с отцом побывали на Нижегородской ярмарке. Как выбирали лошадей, как их чуть не обманули цыгане.
С другого конца стола Лиза то и дело бросает взгляды полные любопытства, но как ни старается не может услышать, о чём ведется разговор.
Скоро начинает казаться, что застолье тянется бесконечно долго. Взрослые всё едят да пьют, а встать из-за стола без разрешения старших не возможно.
- Ничего, скоро они закончат трапезничать, и пойдут слушать музыкантов, которых папенька из Петербурга выписал, - замечает ничуть не меньше скучающий Андрей. - А для детей сейчас собирают качели и деревянную карусель. Маменька нарочно так распорядилась, чтобы малыши не закапризничали и все благополучно отобедали.
На десерт действительно подают мороженое. Но не земляничное, а пломбир. Земляничным оказывается сироп, которым оно щедро полито.
После мороженого пиршество частью закончено, гости потихоньку выходят из-за стола и направляются к выходу.
Детский стол пустеет почти мгновенно.
Собранные и установленные по указанию Марьи Алексеевны качели и карусели обнаруживаются без малейшего труда. Мадмуазели и мсье срывают голоса, пытаясь призвать к порядку пришедших в полный восторг воспитанников.
Перепробовав все наличествующие забавы и раскачавшись на качелях до стука перекладин о главную ось, господа кадеты выдворяются княгиней за баловство прочь.
- Ну и не нужны нам эти качели, - трёт ушибленный локоть Егор Огаркин. - Неужели мы не найдем себе дела, а, господа?
Неудовлетворенное любопытство тут же поднимает голову.
- Андрей, а что если сходить на конюшню? Мы же так и не разглядели жеребёнка Исиды как следует.
- И то верно! Пошли. Только условие, господа - не шуметь. Отец не запрещает бывать на конюшне, но там есть жеребые кобылы. Если они разволнуются, будет форменный скандал. Так что, потихоньку.
- Конечно!
- Само собою.
- Не станем мы шуметь.
Когда между деревьями уже блестят отражениями клонящегося к закату солнца окна конюшни, за спиной раздаётся голос Лизы:
- Подождите! Мы тоже хотим посмотреть на жеребёнка.
Вся компания разом останавливается и оборачивается.
Лиза тоже замирает на месте. А в шаге позади от неё Аня.
- Сестрица, ты что, забыла, что маменька тебе самым строжайшим образом запретила входить в конюшню, если рядом нет отца?
- Андрей, это не справедливо! Отчего тебе можно, а мне нельзя? - голос Лизы дрожит от обиды.
- Наверное, оттого, что я не пробовал отодрать подкову у Магомета, орудуя молотком.
- Но я хотела дать её вам с папенькой в дорогу, на счастье!
- Лиза! Он же мог лягнуть тебя. И лягнул бы, если бы Пантелеймон не успел перехватить твою руку, - строго, но с каким-то безнадёжным отчаянием смотрит на неё Андрей.
- Но не лягнул же, - Лиза упрямо вскидывает подбородок и вдруг улыбается. - Андрюшенька, честное-пречестное благородное слово, я пальцем не трону ни молоток, ни все подковы в мире. А ещё, если ты позволишь нам пойти с вами, я открою один секрет.
- Какой ещё секрет, - вздыхает Андрей.
- Ты же знаешь, что папенька из Петербурга выписал музыкантов. Тех, которые на рожках играют, - тараторит Лиза. - Но не только их. Ещё приехали мастеровые, которые занимаются огненными потехами. Честно-честно! Я сама видела, как они на телегу грузили корзины с разными штуками.
- Зачем на телегу?
- Ну, Андрей, как ты не понимаешь! Они же не могут запускать ракеты и фейерверки прямо в саду. Там же деревья. Вот они и поехали вдоль ограды. И я знаю откуда они их будут запускать!
Андрей колеблется, разрываясь между желанием увидеть своими глазами, как будут взмывать вверх огненные стрелы, и боязнью ослушаться материнского запрета.
- Ну… ладно, - сдается он. - Только глядите, ближе чем на три шага к стойлам чтобы не подходили!
- Спасибо, Андрюшенька! Мы не станет, нипочём не станем, правда Аня? - сияет Лиза.
- Я даю слово, - очень серьезно кивает та.
У распахнутых настежь дверей, на низкой скамеечке сидит Пантелеймон, старший конюх. Кисти подпоясывающего его красную рубаху витого пояска лежат на пыльной земле.
Завидев появившуюся из-за угла процессию, он тяжело поднимается и кланяется, заложив большие пальцы за поясок.
- Андрей Петрович… барышни, господа… Чего изволите?
- Мы жеребёнка смотреть идём. Ты не тревожься, мы шуметь и озорничать не будем, - поспешно добавляет Андрей. - Я помню, что наказывал батюшка. Да мы и не недолго.
- Как прикажите, барин, - оглаживая аккуратно подстриженную бороду кивает конюх. - Коли что - зовите, я тут рядышком.
Конюшню Долгоруких соседи иначе как "хоромы" и не поминают. Пётр Михайлович с ранней юности слыл заядлым лошадником. Служба в гусарах эту страсть его только укрепила и распалила. Никто во всем уезде, а говаривали что и во всей губернии, не мог похвалиться такими красавцами, что ходили у него под седлом или в упряжке.
Для своих чистокровных, верховых полукровок и рысаков князь выстроил конюшни в строгом соответствии с последними нововведениями принятыми в Англии и Испании, почитаемые им превыше иных в конезаводном деле.
Под ногами поскрипывает начисто выскобленный деревянный пол. Под самою крышею, где-то высоко-высоко, чирикают воробьи. Сладко пахнет лошадьми и сеном.
В просторных стойлах пофыркивают, беспокоятся кони, почуяв пришлых.
- Ах, хорош… - первым подходит к стойлу Исиды Григорий.
- Да и мать просто чудо, - так и подмывает провести рукою по гибкой, лоснящейся шее; потрепать шелковистую стриженую гриву.
Вся копания рассыпается комплиментами и восторженными возгласами в адрес малыша.
- Имя жеребёнку уже дали? - оборачивается к Андрею Иван Штерн.
- Нет ещё. Батюшка хочет подобрать что-то из родословной по отцовской линии. Ведь тот род свой ведёт от самого Мэтчема.*
Толоконников цокает языком и уважительно покачивает головой.
- Лиза, куда ты! - вдруг раздается голос Ани.
Княжна уже стоит у самого стойла и тянется рукою к крупу жеребёнка. Но её старания напрасны. Тогда она с решительным видом берется за щеколду задвижки и отодвигает её.
Войти она не успевает, потому как Аня хватает её обеими руками за талию и тянет изо всех сил на себя. Барышни шлёпаются на пол.
Замешкавшийся Андрей немедленно бросается к дверце и запирает ей. Потом делает шаг к девочкам и, подав руку, помогает встать сначала Ане, а затем Лизе.
Он молчит, но лицо его мрачнее грозовой тучи.
- Андрюша, я ничего дурного не хотела, честно слово! - голос Лизы дрожит.
Андрей не отвечает ей, отворачивается и говорит серьезно, как взрослый:
- Господа, прошу прощения за нелепую выходку моей сестры. Думаю, будет лучше если мы немедленно покинем конюшню.
Щёки Лизы заливает румянец.
- Но я же ему ничего плохого не сделала бы! Я только хотела погладить его! Ты думаешь, что я могла покалечить жеребенка?
- Лиза, тебя могла поранить кобыла, - трогает её за руку Аня.
- Меня, Исида? Да от чего?! Мы всегда с ней были дружны. Я ей яблоки таскала и сахар.
- Она могла просто испугаться что ты… - Аня на секунду запинается, - захочешь увести малыша. Разволновалась бы и ненароком задела и тебя, и жеребёнка.
- Но я не хотела…
В голосе Лизы уже звенят слёзы. Андрей подходит к ней и протягивает чистый носовой платок.
- Вытри руки, ты испачкалась, когда упала на пол.
Пока Лиза оттирает ладошки, мужская часть компании направляется к выходу.
- Ой, смотрите! - зажав в руке платок, Лиза указывает кулачком в сторону противоположную входу в конюшню.
Створки дверей, закрывающие выход на выгон, так же распахнуты настежь.
В дверном проёме сидит маленький толстый щенок и увлеченно чешет задней лапою за ухом.
Лиза немедленно направляется к нему.
- Маленький… поди сюда, - пытается подманить его она.
Щенок бросает своё занятие и внимательно следит за нею масляно поблескивающими глазами.
Когда до него остается всего пару шагов, он неожиданно проворно вскакивает на коротенькие кривые ножки и почти что скатывается по пологому деревянному помосту вниз, на землю.
- Ах, ты… Вот я тебя, погоди! - смеётся Лиза и бросается следом.
Аня мельком оглядывается, как будто испрашивает разрешения, и бежит вслед за Лизой.
- Господа, второй раз вынужден извиться перед вами, - неловко улыбается Андрей и продолжает, обращаясь к Григорию. - Проводишь всех назад?
- Само собою, братец, - ободряюще похлопывает его кузен по плечу. - А ты спеши, вслед неуловимой княжне.
Звонкий смех разом поднимает стайку всполошившихся воробьев.
Беспокойное фырканье и глухой стук кованых копыт вторят их беспорядочному чириканью.
- Володя, ты со мною?
А куда же ещё? Хуже нет наказания, нежели определиться в няньки к несмышлёной девчонке.
Деревянный помост, с разбросанными там и сям на досках полумесяцами выбоин, спускается на вытоптанный луг с "каруселью" и несколькими барьерами разной высоты.
Солнце уже село. От темнеющего вдали леса стелются первые языки тумана.
Чуть поодаль, слева, белеют стены второй, "старой" конюшни, где держат рабочих лошадей.
У створки распахнутых дверей стоит Лиза и держит в вытянутых руках щенка, пытавшегося укрыться от её любопытного взора.
- Куда же ты бежал, миленький? Всё равно я тебя поймала, - приговаривает она, раскачивая его из стороны в сторону.
Щенок только прикрывает глаза. Весь вид его таков, будто ему необычайно дурно. Коротенький хвостик и вытянувшиеся задние лапки безвольно болтаются.
- Лиза! - сердиться Андрей, направляясь к ней. - Оставь его!
- Ну уж нет. Я хочу его приласкать, - прижимает к груди щенка Лиза. - Или ты думаешь, что этот кроха тоже может сделать мне что-то жуткое и страшное?
Андрей не находится что сказать и только возмущенно хватает ртом воздух.
- Что Вы, княжна, он вполне безобиден. Но вместе с ним Вы сейчас одариваете ласками и всех блох, что имеют удовольствие на нём квартироваться.
Лиза немедленно отнимает щенка от себя, но только для того, чтобы приняться самым тщательным образом разглядывать его, вертя из стороны в сторону.
- Знаешь, Володя, нет у него никаких…
Закончить она не успевает, потому как щенок вдруг пускает струю по крутой дуге, лишь чудом не задев юбку Лизы.
Она взвизгивает и роняет его в лопухи, привольно раскинувшие широкие жёсткие листья у самых её ног.
- Стой! Погоди, куда ты… - княжна принимается раздвигать заросли, в тщетной попытке разыскать беглеца.
Андрей подходит к ней и трогает за плечо.
- Лиза, пойдём. Маменька будет сердиться. Да и обещание нужно исполнить. Нас ждут.
- Хорошо, сейчас. Только… - она умоляюще глядит на него. - Помоги мне найти щенка. Я только хочу увериться, что с ним всё благополучно. Я же уронила его, вдруг он поранился.
- Лизонька, - с Андрея сразу же слетает вся строгость. - Сейчас мы его быстро разыщем.
Брат с сестрою осторожно бредут вдоль стены, приподнимая тёмно-зеленые, упругие листья, раздвигая стебли, покрытые тоненькими, как паутина, колючками.
- А где Аня? - летит им вослед.
Лиза оборачивается, и машет рукою в сторону конюшни.
- Она увидела на пороге целых двух щенков и вошла внутрь.
До сих пор там. От недоброго предчувствия что-то сжимается в груди.
Уже на деревянном помосте, ведущем внутрь, из-за угла настигает возглас Андрея:
- Вот он! Держи его, Лиза!
Старая конюшня не такая просторная и светлая, но кругом чистота и порядок.
В крайнем стойле слева снята дверца. В углу стоит большая корзина, в которую навалено сено, прикрытое тряпкой. В ней, сбившись в кучу-малу, посапывают три щенка. Все такие же толстые и круглые как тот, которого изловила Лиза.
Но Ани здесь нет.
Взгляд с беспокойством скользит сквозь плотный сумрак, заполнивший конюшню от пола до потолка.
В самом конце прохода едва брезжит свет. Одна из створок дверей распахнута. А у другой, оставшейся притворенной, едва различимо светлое пятно.
Она.
Первый порыв - окликнуть, позвать - сменяется мыслью о том, что так можно перепугать лошадей, и без того беспокойно пофыркивающих в стойлах. Остается идти туда, где сумрак самую малость прозрачнее.
Когда преодолена уже половина пути, ухо улавливает какие-то ритмичные, рассекающие воздух звуки. Чем ближе светлый проём, тем они явственнее, только теперь слышно, что резкий, свистящий звук заканчивается глухим щелчком.
Аня стоит прижавшись щекою к деревянной створке и ухватившись обеими руками за ее край. Она не оборачивается даже когда шаги замирают рядом с нею. Как будто всё её внимание занято тем, на что она смотрит.
- Аня…
Вздрагивает всем телом, резко оборачивается, прижимаясь спиною к створке.
- Ты чего?
В сумраке лица не разглядеть, оно не более чем бледное пятно.
- Да что случилось?
Все так же молчит, только трясет головою, отчего локоны забавно подпрыгивают.
Ровно три шага и помост, ведущий из конюшни.
Во дворе вечер ещё не уступил свих позиций ночи, но низко на небе уже висит первая звезда.
У самого помоста, на вросшем в землю и почти утонувшем в траве бревне сидит мужик, широко расставив ноги в грубых, но справных сапогах. Рядом с ним стоит большое ведро, из которого торчит пучок розог.
Чуть поодаль белеет деревянный столб, врытый в землю. У столба стоят двое. Девушка в белой рубашке и высокий, чернобородый мужик.
Руки девушки подняты над головою и привязаны к железному кольцу, закрепленному на столбе. Её рубаха на спине как будто разлинована тёмными линиями, кучно лежащими одна возле другой.
Мужик, стоящий рядом с нею, сосредоточенно гнёт в руках длинную розгу. У его ног разбросаны обломки лоз.
Оставшись довольным гибкостью розги, он поправляет закаченные рукава рубахи и замахивается.
Резкий, свистящий звук обрывается глуховатым щелчком о спину девушки. Она тихо ахает.
- Ничего девка, терпи, - со вздохом говорит мужик, сидящий на бревне. - Барыня милостива: пусть и пятьдесят розог, да не по живой плоти. Если где спина и треснет, то ко свадьбе и заживает.
Резкий свист. Ещё, ещё…
Вдруг девушка разом обмякает, ноги ее подгибаются, а голова запрокидывается назад.
Лица у неё будто и нету. Оно как маска грубо слепленная из теста. Глаза широко распахнуты, закатились. По подбородку из уголка распухших губ стекает слюна.
- Ах ты господи, сомлела, - поднимается с бревна сидевший мужик.
Рука чернобородого замирает в воздухе. Медленно, будто нехотя, опускается.
- Так неси воды. Сейчас оклемается и закончим.
- Погодь. Может тут, на бревнышке её пристроим и всё что положено ты ей и предоставишь. Все же в беспамятстве легше перенесть.
- Можно и так, - соглашается экзекутор, бросает розгу наземь и шагает к девушке.
В тот же миг быстрый топот проносится совсем рядом, и вырывает из оцепенения, в которое погрузила эта страшная картина.
Аня стремглав бежит через выгон, прямо к забору.
- Стой! Куда ты!
Она не оборачивается, проскальзывает под средней перекладиной ограды и бежит дальше через луг.
Догнать её оказывается совсем не просто. Пока перебирался через забор, голубое пятно её платья исчезло из виду.
Завертелся на месте волчком, выискивая хоть след. Ничего.
Пробежал бегом вниз, по лугу. Пусто.
Влажная от вечерней росы трава да низко стелющийся туман.
Только собирался закричать, позвать и чуть не споткнулся об неё.
Аня сидит в траве, обхватив ноги руками, упершись подбородком в коленки.
Не плачет, смотрит куда-то в высокие травы.
Осторожно, как будто её это может испугать, присел рядом на сырую, пахнущую рекою траву.
В этой особой ночной тишине, сто крат усиливающий любой, самый малый из звуков, со стороны сада где во всю шумело празднование донеслась вполне различимая мелодия. Медные рожки усердно перекликались на разные голоса.
- Она сначала кричала. Только лошади почему-то не пугались, - вдруг говорит Аня. - Потом только стонать стала.
Говорит она тихо, ровно. И оттого становится жутко.
Вдруг, одним движением бросается, прижимается, обхватывает шею руками. Всё её тело дрожит. У самого уха мелко стучат зубы.
- Ну… ну что ты, - неловко обнял за плечи. - Чего испугалась? Марья Алексеевна наказала провинившуюся служанку. С тобою же никогда…
Аня не поднимая головы трясёт ею. Волосы щекочут щёку и шею.
Нужно ещё что-то сказать. Как-то успокоить, утешить. Но ничего не идёт на ум.
В воздухе что-то засвистело, ухнуло, грохнуло. Небо залило алое зарево.
Аня размыкает руки, поднимает голову.
Вместе обернулись назад, в сторону откуда совсем недавно бежали.
Вдали, посреди чернильного моря мрака, расцветают жёлтые, красные, зелёны огненные букеты. Разливаются разноцветным днём над садом. Осыпаются гаснущими искрами на верхушки деревьев.
* Мэтчем - жеребец, один из основателей английской чистокровной породы.
