Чёртова кукла.

Самое радостное и беспокойное время года — канун Рождества. Дежурства и особые поручения сыплются как из рога изобилия. Богиня, беспрестанно вертящая своё колесо, благоволит к кадетам: коли есть поручение, то случается и награда за успешное его исполнение. То корзину конфет пришлют, то билеты в театр на целый класс, то приглашение на благотворительный вечер, составить компанию барышням из Смольного. И что говорить об увольнительных, которых все ожидают с волнением и нетерпением. Только раз в году воспитатели и патрули, натолкнувшись на кадетов, беспечно снующих между гуляющими горожанами, с легкими ухмылками отводят взгляд и продолжают свой путь, как будто и не было только что перед ними нарушителей правил, установленных для учеников кадетских корпусов. До Рождества ещё три дня, но места отведенные городскими властями под народные гуляния уже кишмя кишат праздной публикой, собирающейся поглазеть на то, как заливают ледяные горки, ставят балаганы, разбивают торговые ряды. Вездесущие лоточники во все горло расхваливают свой товар: постные пироги да горячий чай. Кадеты поспевают везде — пробежаться от Фонтанки к Неве, где из ледяных блоков складывают павильоны, заглянуть на Адмиралтейскую площадь, где ревут в клетках диковинные в северных краях звери передвижного зверинца. Погреться у цыганских костров, послушать их когда тоскливые, а когда бесшабашные песни. Подивиться смелости белозубого цыгана, водящего на цепи огромного бурого мишку, который, коли встанет на задние лапы, станет на целые полторы головы выше его. Допускаемые в столицу в большие праздники с разрешения градоначальника и только под надзором полиции цыгане спешат за короткие дни гуляний заработать денег, каких им и за год не собрать подаяниями, гаданием да мелким воровством. Вот и сейчас, пока под каркающие окрики старого цыгана парни в распахнутых тулупах сколачивают деревянный помост, цыганка средних лет с ребенком за плечами направилась к расположившимся почти у самых кибиток молодым людям в форменных шинелях. Пусть они и ежатся от холода, но вид у них самый бравый. То и дело переговариваются, пересмеиваются, обмениваясь взглядами со стоящими поодаль барышнями. Девицы по двое, по трое держат друг друга под ручки. Их тоже донимает холод, но женское кокетство и задорные взгляды кадетов не позволяют им сбежать под теплый кров модных магазинов или швейных салонов, пока еще не закончился отпущенный им на обед час. Цыганка покачивает бедрами, отчего её пышные юбки колышутся разноцветными волнами. Она поправляет узел под грудью и удостоверившись, что шаль надежно закреплена и спящий ребенок не свалится у нее со спины в самый неурочный момент, останавливается в паре шагов от кадетов. — Ай, господа хорошие, подобру ли к нам, поздорову ли? Несколько голов поворачиваются в её сторону. Высокий юноша презрительно окидывает её холодным взглядом. — Чего тебе? — Мне в вас никакой нужды. Это вы к нам пожаловали, — ничуть не смущаясь отвечает цыганка. Юноша только кривит губы в усмешке и ничего не отвечает; поправляет поднятый воротник шинели да стирает с козырька фуражки иней, в коий обернулся пар теплого дыхания. Товарищи его тоже не проявляют интереса к цыганке. Куда больше их занимают хорошенькие барышни то и дело перешептывающиеся, отчего их шляпки соединяются в затейливые цветники. Но столь студёного приема оказывается не достаточно, чтобы расхолодить её. — Ох, гордый ты, барин. Больно гордый. Только зря, — упершись руками в бока, она принимает сколь только возможно независимый вид. На лице кадета появляется гримаса раздражения, брови хмурятся, а в глазах мелькает недобрый огонёк. — Послушай, как там тебя… Если решила головы нам заморочить, то не трать попусту времени. Стоит кликнуть околотничего и тебя, и весь ваш табор вышвырнут вон как попрошаек. — Вот я и говорю — гордый ты, — вдруг улыбается цыганка. — И вся жизнь твоя у гордости под каблуком будет. — Теперь что — ручку тебе золотить за твоё «гадание», — прищуривает серые глаза кадет. — Нет, барин, за правду я денег не беру. — Надо же, тогда ты первая, а может и одна на всем белом свете цыганка, что не просто правду говорит, а еще и барышей с этого не имеет. Молодые люди весело смеются шутке товарища. Теперь все они с интересом следят за словесным поединком. — Ты денег моих не считай. Это всё равно что ветер верстами мерить. Вот он есть, а вот и нет его. Давай лучше в угадалки поиграем. Я три верных случая из жизни твой скажу, и если угадаю — наградишь меня, — лукаво изгибается чёрная бровь. — Обманешь ведь, — иронично улыбается юноша ей в ответ, но во взгляде зажигается живой интерес. — Как я могу обмануть тебя, барин? Было не было ли — только твоё слово против моего. — Ладно, будь по-твоему. Цыганка ступает вперед и заглядывает в глаза кадету, отчего ей приходится несколько вытянуть шею. — Была у тебя, барин, беда. Давно. Ты мать схоронил. — Правда, — вздрагивает желвак на левой скуле. — И не отпустила тебя эта беда, да только когда твой отец… — Довольно, — резко обрывает её юноша. — Как же, о трёх случаях уговор был, — удивленно отступает назад цыганка. — Ты свою награду уже заслужила. Чего хочешь? — Скажи при всех своих друзьях, что не обманула тебя цыганка, — не раздумывая отвечает она. — Что всё что увидела — истинно. — Чёрт с тобою. Ты не соврала, сказала всё как есть. — Нет, барин, не как есть, а как было. Прошлое разглядеть не большой труд, а вот грядущее… Но и с этим управлюсь. Не хочешь знать, что тебя ждёт? Какие радости-горести, будет ли тебе рана или любовь великая? Кадет криво улыбается, суёт руку в карман и достает серебряную монетку. — Вот, держи. И не нужно гадать. Коли доживу, то сам всё узнаю. Цыганка с достоинством принимает монету и качает головой. — А и то правда, незачем тебе гадать. И так вижу твою судьбу. Редкая она у тебя — запечатанная с самого первого по последний вздох твой. Будешь ты всю жизнь с нею биться-сражаться. Потому что не умеешь по-другому. Один из кадетов, круглолицый, румяный от мороза, шутливо пихает юношу в бок. — Ничего себе предсказаньице, а Корф? Не жизнь, а театр военных действий! — Погоди, Миша, — обрывает его тот. — И кто же викторию одержит в том бою? Паду ли под ударами злого рока? — Смешно тебе, барин? Ну пусть… Только попомни мои слова: так бывает, что кротость силу ломает. Кому выигрыш — горькие слезы, а кому проигрыш — светлая радость. — Ох и не простое ваше племя, цыганское. Любите загадками говорить, — снова вступает в разговор румяный кадет. — Какие же это загадки, добрый господин? Всё как ни есть чистая правда. Только каждому слову своё время. — И для меня у тебя слово есть, красавица? — улыбается он, шмыгая покрасневшим носом. Цыганка окидывает кадеты насмешливым взглядом и улыбается в ответ: — Найдется и для тебя. Вот только не знаю, по нраву ли оно тебе придётся. — А ты не бойся, без награды не останешься. В руку цыганки сыплется горстка медных монет. — Коли так, ладно, слушай. Есть такие люди, барин, которым стены — тюрьма, которым законы — кандалы ручные. А твоя неволя — ты сам. Твое слово тебе и засов, и замок. Будешь ты умен, в почете и славе, но свободы тебе не испить вовек. — Странное у тебя гадание, красавица, — хмурится кадет. — Уж не тюремщиком ли зришь меня в грядущем? — Эх, господин, называй как хочешь. Только помни, что не только грубым словом обидеть можно. Иногда правда бывает злее лютой кривды. — Ну… спасибо тебе. — Погоди, за гадание спасибо не говорят. А то вдруг сбудется, — пляшут лукавые искры в глазах цыганки. Юноша, которого приятель назвал Корфом, откашливается в кулак и несколько севшим голосом задиристо спрашивает: — Так что же ты ничего нам о любви не сказала? Или не пережить нам этого дивного чувства вовек? — Отчего же не быть любви — будет. Ты вот, барин, много влюбляться будешь и не одно сердце разобьешь. А приятель твой всё одну-единственную искать станет. Всякое будет. Даже такое, что и ты, и он проклянёте любовь эту. — Ох и нагадала… Ни одного доброго слова. Уже хорошо, что казенный дом не приплела. — Э, барин, и казенный дом будет, даже не сомневайся. Где же ты видел, чтобы жизнь периной мягкою была или дорожкой торною. Вот, разве что, вон у того вашего приятеля, — указывает рукою цыганка. - Да, да… Который снег ногою ковыряет. И служба у него заладится, и жена найдется красавица, и дом будет полная чаша. — Слышишь, Левантовский, тебе цыганка счастье обещает великое, — засмеялся румяный Миша. — Пусть, у меня всё равно денег с собой нету, — пританцовывая на месте от холода звонко кричит тот. Вся компания разражается хохотом. — Дашка! Со ту кэрэса? * Поди сюда. Из-за полотняного полога ближайшей кибитки выглядывает цыган с черной повязкой через левый глаз и с медалью, поблескивающей на лацкане кафтане. — Отачь мандэр! ** Иду. Сердито дернув шаль, хоть в том не было ни малейшей нужды, и потревожим тем мирно спавшее дитя, цыганка направляется к кибитке. Не сделав и трех шагов по утоптанному снегу она останавливается и оборачивается. — Эй, ты, гордый! Когда суженой будешь колечко обручальное выбирать, озаботься чтобы по руке пришлось. А то не ровен час соскользнёт, — с усмешкой бросает она, а затем добавляет. — Прощайте, господа хорошие! С тем она продолжает свой путь, оставив кадетов недоуменно переглядываться. Между тем, барышни бывшие предметом живого интереса кадетов, пёстрой шумной стайкой срываются с места и рассыпаются в разные стороны, торопясь вернутся на места до окончания времени обеда. — Ну что, други мои, — раздается из-за высоко завязанного башлыка хрипловатый голос кадета, чей нос густо усеян веснушками. — Кампанию нашу можно почитать полным конфузом. Свести знакомство с очаровательницами нам не удалось. Одно только и может служить утешением: карманы наших соучеников изрядно почистила цыганка. Напророчившая блистательную карьеру Левантовскому, дом казенный Репнину и давшая ценный совет Корфу, призванный избавить его от хлопот на пороге жизни семейной. Выждав, когда стихнет смех, он продолжает: — Господа, нам нужно спешить. Сегодня последнее дежурство. В Аничковом дворце, если кто запамятовал. Богом клянусь, Вечный Фельдфебель устроит поверку неурочную. И отчего-то мне представляется, что провести последний вечер на службе куда приятнее, чем на гауптвахте. Кадеты, оживленно переговариваясь и повыше поднимая воротники шинелей, направляются в сторону Невского проспекта. Солнце, обиженное краткостью северного дня, торопиться укрыться за крышами домов. Погода стоит безветренная, и оттого мороз потихоньку, воровскими лапками забирается в перчатки, навешивает иней на брови и ресницы, белит уши и румянит щёки. На проспекте царит обычное оживление. Нарядная публика, не страшась холода, снуёт туда-сюда занятая приготовлениями к праздникам. Звенят колокольчики над двойными дверями лавок, магазинчиков и магазинов. За разукрашенными ледяными узорами витринами прячется тепло и свет. Большие, маленькие, обтянутые атласом, шифоном, шёлком; украшенные лентами и затейливыми аппликациями коробки и картонки с подарками. Подхваченные на руки, сваленные горками в санях, уложенные на детские салазки. Корзины с сырами, жестянками, укутанными в плотную бумагу бутылками и ещё Бог ведает какой снедью выплывают в облаках пара из дверей лавок. Везде, куда не обернись, деловитая суета, которая оборвется через несколько дней, уступив место смеху, забавам и веселью. Репнин задерживается у одной из витрин и пытается что-то разглядеть сквозь морозные узоры. — Миш, ты чего? — окликает его приятель. — Да вот… Смотрю там ли кукла, — несколько смущенно отвечает тот. Корф прячет улыбку в повязанные поверх воротника концы башлыка, но приподнятые брови и смешинки в глаза выдают его. — Смейся сколько тебе будет угодно! — сердито бросает Репнин и с ещё большим усердием принимается заглядывать в витрину. — Не обижайся, но это и правда немного забавно. Репнин не отвечает. Потоптавшись на месте, Корф медленно подходит к нему и примирительно говорит: — Ну чего ты надулся, обидчивый какой. Я же знаю, что ты Наташке хочешь эту куклу подарить. — Хочу, — вздыхает Репнин. — Но пятидесяти рублей пока так и не собрал. После Рождества у меня точно будет нужная сумма. Бабушки да тётушки на «траты юности» расстараются. Да только это уже поздно будет. Дорога ложка к обеду. — А много не хватает? — Тридцать рублей. — Да, дела. Послушай, если занять понемногу у всех наших… — Нет, Володя, не получится. Все уже потратились на подарки. И гуляния своё взяли. Вот у тебя сколько денег на руках? — После сегодняшнего гадания у меня не то что на руках, у меня вообще ни копейки за душою, — хмыкает Корф. — Так ты цыганке последний полтинник отдал? — Выходит что последний. — Володя… — Репнин, а ты то чем лучше? Сам горстью ей медяки сыпал. — Но я хоть на извозчика пятнадцать копеек оставил. — Ну, а мне извозчик ни к чему. Завтра поутру отец экипаж пришлет. И с ветерком! — Так вы решили Рождество в имении праздновать? — В этом году - да. Отцу доктора велят режим соблюдать. Покой, тишина и прогулки на свежем воздухе. Но наши планы никак от этого не меняются, — озорно подмигивает Корф. — Два последних дня каникул городской дом в полном нашем распоряжении. Славно погуляем! — Ты хотел сказать «покутим»? — теперь уже хмыкает Репнин. — Что ты, Миша, какой кутеж без цыган и прекрасных дам? А их на нашей пирушке, к сожалению, не предвидится. — Отчего-то мне кажется, что это вряд ли станет большою потерею. Я вот вспоминаю прошлый год, и, слово чести, только цыган тогда и не доставало! — Ох, Репнин, ты бываешь невероятно скучен. Ты лучше вспомни, как влез на парапет и итальянскую арию распевал. — Да, но вовсе не мое пение привлекло внимание городового. Вот если бы тебе не взбрело в голову карабкаться на голову статуи у Растральной колонны… — Всё, всё Миша… Это предания старины глубокой. Теперь совсем другое дело. Тем паче, что от городового мы вполне благополучно унесли ноги. А вот если сейчас не прибавим шаг, то точно опоздаем к вечерней поверке. Кадеты, подталкивая друг друга локтями, спешат вверх по Невскому, не отказывая себе в удовольствии, хорошенько разбежавшись, прокатиться на частых ледяных проплешинах. Благотворительный бал в Аничковом дворце, устроительницей и высокой покровительницей коего была сама государыня императрица, затянулся допоздна. И кадеты несли последнее в году дежурство кто на стульях в коридоре в ожидании поручений, а кому повезло меньше — в бальной зале, вытянувшись в струнку у стен. Почти в пятом часу утра прибыли казенные экипажи. Погрузились в них шумно и спорно. Казалось, не успели глазом моргнуть, как добрались до Садовой. Скоро сдали заспанному кастеляну парадную форму и под неутомимым оком воспитателя отправились в спальню. И уже после того, как он, пожелав всем спокойной ночи и дав команду тушить свечи, удалился, потихоньку втаскивается через форточку корзина с двумя бутылки шампанского, прихваченными с бала и заботливо припрятанными в кустах, обращенных снегом в сугроб. Верёвка, хитроумно протянутая рядом с водосточной трубою, и приспособленная к ней корзина были одной из тех контрабандных троп, которыми кадеты пользовались для получения жизненно необходимых, но запрещенных уставом мелочей. Ледяного шампанского хватило едва по глотку на брата. Но никогда не было оно таким вкусным и пьянящим. Звонкий шёпот поздравлений и приветствий прерывается тихими, в подушку, смешками. Нервное возбуждение бала ещё не схлынуло, а пузырьки шампанского только подстёгивают его. И всё никак не выходит угомониться. Только когда неожиданно распахивается дверь и в комнату неслышной, мягкой кошачьей поступью входит Вечный Фельдфебель, воцаряется напряженная тишина. Он, ни говоря ни слова, устанавливает в проходе стул и усаживается на него, складывая руки на груди. В этой позиции он замирает, и уже через несколько минут нельзя определить спит он или нет. Но ни ровное дыхание, ни отсутствие телодвижений никого не вводят в заблуждение: старый казак будучи в добром настроении сам не раз рассказывал о том, как приходилось ему будучи в секрете неподвижно проводить сутки напролет. Правда и то, что находились желающие проверить правдивость его рассказов. Гауптвахта и сверхурочные наряды вполне убеждали всех любопытствующих. * со ту кэрэса? — что ты делаешь? ** отачь мандэр! — отстань от меня!