Добро пожаловать в мир ужасов или инструкция по выживанию от Арианы Парк

- Дорогая, - притворно-ласковым голосом произносит Глускин. – Где же ты? Тебе не нужно прятаться. Обещаю, я не обижу тебя, - он продолжает выманивать меня, обещая, что всё будет хорошо, но я знаю, что это не так. Дом большой, просторный, а значит, у меня намного больше шансов сбежать. Прикрываю рот рукой, сдерживая судорожный всхлип. Если сейчас не успокоюсь, то он услышит меня и тогда будет очень плохо. Нужно взять себя в руки, Ариана. Всё будет в порядке. - Ты хочешь поиграть, малышка? Ха, тогда ладно, начнём игру, - слышу его шаги совсем рядом и задерживаю дыхание, чувствуя, как сердце норовит вырваться из груди. Открывает дверцу огромного шкафа и когда понимает, что меня там нет, со всей силы ударяет по шкафу, оставляя приличную вмятину. Прикусываю кулак, стараясь взять под контроль своё трясущееся тело. Я не боялась, когда самостоятельно и в одиночку отправилась за братом в «Маунт-Мэссив». Не боялась, когда впервые увидела изувеченный труп мужчины из службы безопасности, чьи внутренности валялись на полу возле его же тела. Не боялась, когда услышала звук пилы недалеко от кухни. Не боялась, когда за нами гнался Деннис – пациент с раздвоением личности, бывший сообщник Глускина. Не боялась, когда проснувшись в комнатке, увидела сидящего Глускина, который обещал сделать меня своей невестой и провести какой-то обряд. Обряд, суть которого я узнала позже. Сколько было ситуаций, когда я была на волосок от смерти, когда смотрела прямо в глаза опасности и страху, но каждый раз выигрывала. Сколько раз я теряла, но обретала вновь, по-прежнему не боясь. А вот сейчас я боялась. И самое печальное, что боялась именно того человека, которого любила, люблю и буду любить. Высокий, грозный и такой чужой Глускин ходит кругами по комнате, проверяя каждую щелочку, но ирония – меня не замечает. Есть такая поговорка «если хочешь что-то очень хорошо спрятать, спрячь это на видное место». В виду того, что я не вещь и поместить меня в ящик, например, или в рамку от фотографии, просто невозможно, всё же нашла выход и спряталась. Отсюда был отличный вид на комнату, но зато меня увидеть никто не мог. Хотя, единственные люди в этом радиусе только мы с Глускином. Вокруг только лес, тёмный и страшный, до трассы далеко. Время далеко за полночь, придётся дожидаться рассвета. Если я, конечно, доживу до этого рассвета. Так, никаких «если», я справлюсь. Справилась тогда в «Маунт-Мэссив», сумею и сейчас. - Чёрт! Ариана, - громко орёт Глускин, а у меня внутри всё переворачивается от его крика. – Не зли меня, дорогая. Я пока добрый, но если разозлишь… Д-д-добый?! ЭТО ОН ДОБРЫЙ? По-моему, он злиться, хотя раз он сказал, что он пока добрый, при этом ведя себя как маньяк, то я боюсь представить, что будет, когда он разозлиться. Дверь в комнату за ним закрывается, и я слышу удаляющиеся шаги, но не смею шелохнуться, прекрасно понимая, что это манёвр такой. В каждой комнате, Глускин сначала делает вид, что уходит, а потом резко врывается обратно, надеясь подловить меня. Первый раз я чуть не попалась, но мне повезло, что отошла от укрытия недалеко. Вот и сейчас, резко распахивается дверь, а «жених» начинает злиться, когда его хитрая ловушка не срабатывает. Меня здесь нет, меня нигде нет. Неужели, ему в голову ещё не пришла мысль, что я могла в лес убежать, к примеру. Хотя, он слишком хорошо знает меня. Нет, в том-то и дело, что этот Глускин, хоть и ведет себя, как самый настоящий маньяк-психопат, но он всё ещё не помнит и половины обо мне. Просто из нас двоих жертва именно я, поэтому исходя из логики, а у Глускина она безупречная, я не побежала бы в лес, когда на часах второй час ночи. Это знает он, это знаю я, теперь это известно и вам. Не суть! Тут в другом дело. Этот Глускин мне совсем не нравится, а ещё точнее он доводит меня до панического ужаса. Скажу больше, тот Эдди Глускин, который не помнил меня, нравился мне больше, чем этот. Ничего общего с тем Эдди, которого я встретила в «Маунт-Мэссив». Совершенно разные на мой взгляд. «Жених», который поймал меня в лечебнице, был внешне спокоен, нераздражителен, разумен, а главное не причинял мне вред, хоть и твердил о своих планах насчёт меня. Тот Эдди Глускин, несмотря на всю безумность своих поступках, как будто осознавал последствия. Он сам сказал «Но сейчас, находясь рядом с тобой и сжимая твоё тело в своих руках, я понимаю, что могу убить тебя, но не хочу! Понимаешь, это как проснуться после долгого сна и вмиг осознать, что ты другой человек». Говорил, что только рядом со мной начинает жить заново, не оглядываясь назад и не терзаясь над поступками в прошлом. - Выходи, Ариана! – слышу его крик внизу, но уже не так страшно, как это было, когда он вошёл в комнату. Скоро он разнесёт дом, пора уносить отсюда ноги. До рассвета ещё несколько часов, увы и ах я не продержусь. Сейчас я в таком положении, что не позавидуешь: без оружия, без телефона, в одном тёмно-малиновом коротком халатике из шёлка. – Выходи, по-хорошему! – повторяет Глускин, а я тихонечко, стараясь идти бесшумно, потому что противные доски под ногами скрепят (древесина же), выхожу из своего убежища. Как получилось, что я оказалась одна-одинешенька в коттедже, окружённый лесом? Всё началось с того, что я направилась в душ, как только часы стукнули час ночи. Это было примерно несколько дней назад, может день, я пока не разобралась, честно. Без понятия почему, но с водопроводом в женской половине больницы была небольшая проблемка, отчего напор воды был слабым, да и температура довольно-таки низкая. Вода лилась прохладной, а я только-только с койки встала, не хватало мне ещё с ангиной слечь. У каждого пациента, тем более у меня, как у человека, недавно переведённого из реанимации в отдельную палату, был особый, можно сказать строгий, режим, ну или распорядок дня. Называйте, как хотите. Ночью во всей больнице остаются только дежурные врачи и охрана, которые сидят на первом этаже в ординаторской и, попивая кофе, смотрят сериалы. Это знала я, это знал Глускин, чем собственно и воспользовался, но об этом чуточку позже. Здание больницы было четырёхэтажным, моя палата находилась на третьем этаже в левом корпусе. Мужская душевая находилась на четвертом этаже в правом корпусе. Короче говоря, пришлось тихо, не привлекая внимания дежурных врачей снизу, идти до мужских душевых по тёмному-тёмному коридору. Кстати, было страшно. Не так страшно, как сейчас, конечно, но лунный свет, пробивающийся через окна, был единственным источником света в этих коридорах. Б-р-р! До душевых благополучно и без потерь добралась, даже успела принять душ, а потом началась настоящая жуть! Мылась я себе спокойно, играла с пузырьками от шампуня, как в огромной, пустой душевой что-то грохотнуло. Усилием воли я заставила себя не закричать, обернула полотенце вокруг обнажённого тела и, как типичная жертва из фильмов ужасов, пошла проверять, что гремело. Сначала никого не было видно, лишь моя тень, освещённая лунным светом, а потом, когда я решила всё-таки свалить, пока не поздно (хотя, было поздно), меня схватили крепкие мужские руки. Не закричала лишь потому, что мужчина вовремя догадался закрыть мне рот рукой. Признаюсь честно, я испугалась, даже кирпичей чуть не наложила, но Глускин уверил меня в том, что не собирается причинять вред. Меня не спросили, а поставили в известность, что я еду в загородный домик. Получалось, Эдди похитил меня. Причём, как похитил! Схватил, забросил на плечо и вынес меня на улицу через пожарный выход, ведущий куда-то в подворотню. К слову, я была в одном супер коротком, белоснежном полотенце, едва прикрывающим мою пятую точку. Как ребёнка усадил меня в чёрный внедорожник и мы покинули больницу. Первая мысль была о Вейлоне и Лизе, о том, что они подумают, а потом я задремала от скуки, потому что устала глядеть на мелькающие деревья за окном. Проснулась уже в домике. Ну, как в домике. Назвать этот трёхэтажный коттедж домиком язык не повернётся. Поначалу всё было просто великолепно, я даже позабыла о том, что меня как бы похитили. Передо мной был любимый мужчина, который улыбался весь вечер, целовал меня, но пока не смел переходить к чему-то более серьезному. По моей просьбе, кстати. Потом случилось всё так резко. Глускин куда-то ушёл, а когда вернулся, был уже сам не в себе. Взгляд потемневший, руки сжаты в кулаки и жутковатая ухмылка. Спросила, что с ним такое и он заговорил. Заговорил таким голосом, что я еле успела вскочить, чтобы побежать от него. Он поймал меня быстро, чуть ли не избил. Невольно провожу пальцами по опухшей губе, вспоминая, как мне влепили пощечину за то, что я неверная пыталась сбежать. Пощечина Глускина, чтобы вы понимали, как удар, я к стене отлетела. - Хорошо, малышка, - Глускин смеётся. Я даже останавливаюсь, не понимая, что смешного. – Давай сделаем так, я сейчас сяду тут в гостиной, так уж и быть подожду тебя немного, а ты хорошенько осмыслишь своё поведение и сама спустишься ко мне, - ага, бегу и падаю! Не дождётся. – Молчание – знак согласия, дорогая. Я даю тебе пятнадцать минут. Спустишься сама – наказание будет не такое болезненное. Не спустишься – я найду тебя сам и тогда ты закричишь! Где-то я уже это слышала. Ах, да! Подобное мне обещал Джереми Блэр, только ему вот это почти удалось. А Глускин пусть выкусит, я не закричу! Аккуратно закрываю за собой дверь, молясь, чтобы петли не скрипели. Уф, повезло! Дверь закрыта. Когда делаю шаг в коридоре, пол громко скрепит, выдавая меня. Да, чтоб его! - Что я слышу, - противный смех разносится по первому этажу, отдавая глухотой здесь на третьем. – Дорогая, решила спуститься? Давай, сладкая, я жду, - до боли сжимаю челюсти. Чёрт! Черт! Черт! Прежде чем сделать ещё один шаг по коридору, выжидаю ровно минуту, отсчитывая про себя. – Ариана, сердце моё, у тебя ещё тринадцать минут. Время пошло. Понимаю, что у меня катастрофически мало времени, поэтому на цыпочках пробегаю на второй этаж. Кажется, я делаю это беззвучно, потому что Глускин молчит, прислушивается к каждому моему шагу, а мне спускаться на этаж ниже становится страшно. В очередной раз, пересилив себя и победив страх, я захожу в нужную комнату, где лежат, купленные для меня Глускином, вещи. Нижнее белье, коротенькие шортики, платья, платья и платья. М-да, в таком не побегаешь в лесу, но делать нечего, а время идёт. Стремительно надеваю короткое платье с длинными рукавами, высокие сапоги, тоже Глускином купленные и начинаю придумывать план спасения. Сейчас я во вражеском лагере. Думаем, Ариана, думаем! Через главный выход не получится, он на первом этаже находится. Запасной выход находится на кухне. А кухня у нас где? Правильно. На первом этаже, неподалёку от гостиной, где меня поджидает, слетевший с катушек, мужчина. Так, что не вариант идти мне на первый этаж. Вспомнила! На втором этаже есть балкон, а чуть ниже карниз. Выберусь через балкон, потом на карниз, а затем спрыгну, там невысоко будет. Начинаем осуществление плана. Ничем, кроме везения, я не могу назвать тот факт, что балкон оказался именно в той комнате, в которой я находилась сейчас. Поэтому, почти бесшумно, ПОЧТИ, я же неуклюжая корова, я вышла на балкон, перелезла через перила, спрыгнула на карниз. Каждый шаг давался мне с трудом, а сердце бешено стучало в груди. Больше всего я боялась не успеть, потому что, когда Глускин говорил, я имела хоть какое-то представление о его нахождении, а сейчас он молчал. Аккуратно соскочила с карниза вниз, оказавшись прямо перед входной дверью спиной. - Куда-то собралась, дорогая? – резко поворачиваюсь и сразу же получаю пощечину. Не удержавшись на ногах, падаю на землю. – Я думал ты умная девочка, Ариана, - поднимаю голову и смотрю прямо на безумца, придерживая больную щеку рукой, другой опираясь о землю для поддержки. Он наклоняется ко мне и «ласково» улыбается. Как только его рука тянется к моей голове, чуть поглаживая, я уворачиваюсь, кривясь. – Помнишь, что я тебе обещал, если ты не спустишься сама? – продолжаю молчать. – А ты не просто не спустилась, ты попыталась сбежать. Шлюха! Глускин хватает меня за волосы и волочет по земле, пытаюсь вырваться, но мне больно. Единственное, что остаётся – смериться. Глупая! Кричать бесполезно, в этом лесу никого нет, а даже если бы кто-то и был, то вряд ли бы пришёл на помощь. Мужчина с ноги открывает входную дверь в дом и практически швыряет меня на пол. Прокатившись, я ударяюсь головой об стол. - Ты попыталась сбежать! – кричит Глускин. – Вы все хотите бросить меня? Да? Хотела бросить меня? Неблагодарная шлюха! - Ну, что ты, дорогой, - опираюсь на дрожащую руку и сплёвываю кровь на белоснежный ковёр. – Ты сам во всём виноват! – я почти шиплю на него. Плевать! Он всё равно прикончит меня, так почему я должна молчать. Это не мой мужчина, не мой Глускин, которого я полюбила. - Я стараюсь, стараюсь, - он бросается ко мне, и вновь хватая за волосы, бросает на диван. – А они… Нужно преподать тебе урок хорошего тона, дорогая. Воспитание, знаешь ли, неотъемлемая часть семейных отношений. Глускин одним движением руки срывает с меня платье, затем рвёт трусики и я остаюсь перед ним абсолютно голой. Я не заплачу, не заплачу, не заплачу… Мужчина снимает с себя рубашку, легко избавляется от брюк, а когда на нём совсем не остаётся одежды, хватает за горло, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Не плакать, не плакать! Раздвигает мои колени и резко входит, заставляя вскрикнуть. До боли прикусываю губу, смотря с ненавистью прямо в его тёмные глаза. От прежнего голубого не осталось ничего. Ненавижу! Ненавижу, тебя, Эдди Глускин! Его рука крепче сжимает моё горло, а движения бёдер становятся резче. Мне почти не хватает воздуха, но сжав зубы, я продолжаю смотреть на своего насильника. Это не мой Глускин. Мой Эдди так бы не поступил, а этот обезумел, сошёл с ума, потерял последние капли разума! Рыча, Глускин переворачивает меня на живот и снова резко входит. - А-а-а-а! – не выдерживаю и кричу, потому что все тело пронзает огненная боль. - Кричи, детка, - зло произносит мужчина. – Кричи, громче! Тут же замолкаю, прикусывая щеку. Теперь, когда он не видит, склонив голову, я начинаю тихо плакать. Слёзы падают на подушку, оставляя мокрые следы. С виска капает кровь, стекая на подбородок, а с подбородка на диван. С каждой слезинкой, с каждой каплей крови я медленно умираю, разбиваюсь вдребезги. Лучше бы умерла тогда, когда меня сбил грузовик. Лучше бы умерла тогда… Мне нестерпимо больно, но я не кричу, не умоляю его остановиться, потому что ему всё равно. Не могу думать о прошлом, пока меня насилуют, поэтому прикладываю все усилия, чтобы показать ему, что я не сломалась и меня не сломать. Я где-то слышала, чтобы прекратить чувствовать боль, нужно сконцентрироваться и уйти в себя. Делаю так и, открывая дверь в свою душу, обжигаюсь ещё сильнее. Глускин везде! В моём теле, в моей голове, в моём сердце! Куда я бы пошла, куда бы ни взглянула, он повсюду, даже если его и нет. А где я сама? Я потерялась. Потерялась в собственной боли, в пучине собственного горя. Его толчки становятся ритмичнее, жёстче, что означает он на пике. Крепко сжимая мою талию, мужчина со стоном кончает в меня. Чувствую, как по ляжкам стекает его сперма, но сжимая челюсть, терплю. Мне нужно в душ: промыть рану на голове и обработать её, а затем смыть с себя его запах, его семя. Когда мужчина наконец-то встаёт, я падаю с дивана и ползу в сторону ванны, потому что не могу встать. Сильно кружиться голова и болит низ живота. - Я не закончил! – Глускин усмехается. Поворачиваю голову и вздрагиваю, замечая в его руке ремень.