Глава 4 "игра начинательная"
29 ноября 2015 г., 14:42
— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! В эфире экстренный выпуск новостей, и с вами я — Ариана Парк. Сейчас с репортажем в прямом эфире мы с вами находимся в лечебнице «Маунт Мэссив». — Я шла впереди Глускина и, подскакивая на месте, поворачивалась то к нему, то к невидимым операторам, чувствуя себя репортёром, выехавшим на место катастрофы. Вела себя как ребёнок, которому было скучно. Насчёт «скучно», это правда. Делать больше в этой психушке, кроме как убивать или дурачиться, вариантов не было, я предпочла второй.
— Ты хоть когда-нибудь молчишь? — раздражённо спросили меня некоторые личности, я повернулась, показала язык, и, хохотнув, ответила:
— Нет. — Затем снова повернулась к Глускину, чуть не поскользнулась на полу, но, схватившись по могучие плечи «мужа», продолжила: — А ты хоть когда-нибудь отпустишь меня?
— Нет! — коротко ответили мне и заржали. На всю больницу. Я стояла с каменным лицом, и мне весело не было, а вот некоторым нравилась моя реакция. Прижав моё хрупкое тело поближе к себе, сумасшедший крепко обнял, вдыхая запах моих волос. — Никогда не отпущу тебя, дорогая, никогда!
Лицо серьёзное, губы сжаты, похоже, он еле сдерживал себя, чтобы… Чтобы не навредить мне? Этого я знать не могла. В пронзительно голубых глазах, похожих на небо, читалась решимость. Всё здесь — сама лечебница, её больные, их истории — было для меня огромной загадкой, которую я собиралась разгадать по прибытии сюда. Но вот, что точно я не собиралась делать, так это попадать в плен сумасшедшему. Хотя, мне было интересно слушать его, интересно дурачиться над ним, интересно бегать от него, играя в прятки, кстати, ему эта игра не очень нравилась, его вообще бесило, когда я нахожусь слишком далеко от него. Понятие «слишком далеко» — это всего несколько метров. Зря волновался, сбежать всё равно не получилось бы, сам же запер все выходы. Глускин как-то сказал: «Я готов носить тебя на руках целыми днями, лишь бы не отпускать». Разве не об этом мечтают все женщины в мире? Но меня близость с ним ставила в неловкое положение, я сразу начинала краснеть, то ли это от того, что он сумасшедший, то ли меня вообще смущала близость мужского тела. Нет, я пробовала целоваться и даже скажу больше — умею! Просто раньше никогда дальше поцелуев не заходило, а с Глускиным… Он просто стоит рядом, а мне уже хочется провалиться под землю от смущения.
Сейчас мы стояли в коридоре, который вёл на кухню. Могу поклясться, тот отсек больше всего на свете мне хотелось избегать. Даже присутствие Глускина так не пугало, как сама мысль о дедуле Фрэнке. Но кушать очень хотелось и, нажаловавшись «жениху» о том, что его «невестка» голодная, меня тут же потянули за руку на кухню, уверяя в том, что пока я с ним, меня никто не тронет. Неужели, Глускин настолько силён, что не боится каннибала, сумасшедших? Хотя, при виде нас, пока мы шли по коридору, нам попалась парочка сумасшедших. Те, сверкая голыми пятками, бежали назад с криками «Глускин!». Вот было зрелище, мы тогда ещё посмеялись немного и пошли дальше, а потом я начала строить из себя репортера. Вообще не представляю, как сумасшедшие тут питаются, а главное — чем. Ведь кухня — это территория Фрэнка Манеры, захочешь поужинать, сам станешь блюдом на ужин. Ладно, плевать на сумасшедших, а как питался Глускин? Но раз он так уверенно говорит о том, что мне нечего бояться, значит достать нам еду для него не проблема. Тут меня встревожил тот факт, что я начала переживать за сумасшедшего. Он же пока ни разу не сделал мне больно, не ударил, не принудил, а молча, со стиснутыми зубами и напряжённой челюстью делал то, о чём я его просила, терпел мои выходки. Если в этой больнице ещё остались вменяемые сумасшедшие, то одним из таких был мой «жених». Тьфу! Никакой он не «мой». Всё, Ариана, успокоилась, а то скоро сама сумасшедшей станешь и свадьба с этим будет радовать тебя больше всего на свете. Живот неприятно и громко заурчал. Штирлиц, а точнее Глускин, засмеялся.
— Не смешно, — возмущённо сказала я.
— Я не смеюсь над такими вещами, — ответили мне. Ага, он смеётся пока режет чью-нибудь плоть. — Я смеюсь над твоей реакцией.
— А что смешного в моей реакции? — Я уперла руки в бока, как разъярённая жена, заставшая мужа пьяного после работы.
— Вся ты смешная. — Это должно было обидеть меня, но я не обиделась, а наоборот, улыбнулась. Да, я смешная. В общем, такая, какая есть, другой не буду. — И восхитительная!
Я отвернулась от него и пошла вперед, прекрасно понимая, что он пойдёт следом. А сама улыбалась. Честно, никто и никогда не делал мне столько комплиментов, как Глускин. Были у меня парни, которым нравилась моя фигура, волосы, лицо, характер. За мной ухаживали, дарили цветы, приглашали на свидания, но всё только для того, чтобы затащить самую симпатичную девчонку в школе — меня — в постель. Ведь все мальчики в этом возрасте излишне активны и изобретательны, ну так это и естественно, гормоны играют, некоторые органы растут, а шаловливые ручонки так и тянуться к журнальчикам с эротическим содержанием. Был у нас в школе один парень. Светло-русые волосы, похожие на колосья, тёмно-карие глаза, взрослый мужской голос, несмотря на года, груда мышц, улыбка, которая заставляла падать в обмороки женскую половину старшей школы. Одним словом — идеал! По крайней мере, так мне казалось тогда. О нём ходило множество слухов, поговаривали, что он перетрахал многих, включая моих подруг. Я же была самой популярной девчонкой в школе, состояла в группе поддержки и не раз слышала, как одноклассницы рассказывали о том, какой он нежный в постели, какой сильный и какое у него большое достоинство. Помню, как девчонки говорили мне: «Ох, надеюсь и тебе повезёт оказаться с ним в постели!», а я лишь кривила лицо от этой мысли. Да, он был красивым, обаятельным и развит не по годам, но это не давало ему права вести себя, как мачо. В концу выпускного класса я и моя лучшая подруга Жасмин были одними из немногих, с кем он не переспал. Не потому, что он не хотел, а потому что не хотела я, а у Жасмин вообще на тот период был парень из школьной рок группы.
Кстати, о Жасмин. Она была, есть и будет моей лучшей подругой, потому что мы знакомы с пелёнок и не расставались по сей день. Совершенно разные по характерам, увлечениям и вкусам, но было у нас одно общее — мы любили оторваться! Наши мамы познакомились, когда лежали в больнице и были беременны нами, затем мы с Жасмин вместе росли, потом она переехала в другой район, и мы не виделись несколько лет. Потом мне исполнилось достаточно, чтобы пойти в школу. Вот только школа в нашем районе была с ужасной репутацией, и мама предпочла отдать меня в другую школу, сначала она подвозила меня на своей машине, потом мне подарили велосипед на десятилетие, а в шестнадцать лет с получением прав брат и родители, скинувшись, подарили мне шикарный мотоцикл. Моему счастью не было предела! Так вот, когда я пришла в школу, благодаря своему дерзкому характеру обрела много друзей. Как-то мы с подружками шли на обед, и я заметила знакомую копну чёрных волос, остановилась, мало ли кто это может быть, половина школы имела чёрный оттенок волос. Но дело в том, что моя подруга была необычной, похожей на восточную красавицу. Длинные чёрные волосы, ярко-зеленые глаза, яблочного оттенка, смугловатая кожа, да и имечко говорящее. В связи с чем, в старших классах, я называла свою подругу диснеевской принцессой Жасмин. Общего у них было: оттенок волос и имя. Сказать, что подруга ненавидела диснеевские мультики — не сказать ничего! А конкретно этот мультик про Аладдина она вообще терпеть не могла. Я это знала и шутила над этим. Жасмин любила слушать рок, носить одежду чёрного цвета и читать, ещё увлекалась мистикой, за что в школе получила прозвище готка, хотя себя таковой не считала. Моей подруге не нравилась чрезмерное внимание к её персоне, но от этого я не могла избавить её, потому сама была в окружении многих людей. Но никогда и никто мне не был так близок среди друзей, как она. Я называла её своей сестрой.
Меня дёрнули за руку, вырывая из потока воспоминаний и собственных мыслей. Нахмурившись, повернулась к Глускину, чьё лицо выражало полную серьезность. И только сейчас заметила, что шла быстро, ещё и впереди своего защитника, что, несомненно, ему не понравилось, и пришла к коридору, ведущему к кухне.
— Прости, я задумалась, — тихо сказала я, смотря себе под ноги, потому что стоять под пронизывающим взглядом было как-то…
— Мы пришли, — сказали мне. — Сейчас я тебя спрячу, достану еды, а ты стоишь там, где я тебе приказал, и не двигаешься, пока я не подойду, ясно?!
Я наклонила голову набок. Где-то я уже слышала это. Ах, да, Вейлон говорил мне то же самое, когда прятал меня в шкафчик от Глускина, только потом всё пошло не так, я нарушила правило, я же и поплатилась. Только сейчас мне не хотелось повторять ошибку. Я схватила Глускина за руку, подходя ближе к нему. В сердце больно кольнуло. Интуиция ещё никогда не подводила меня, сейчас я чувствую опасность. Опасность за себя, опасность за него. Сама ситуация была опасной, но Глускину так не казалось, он был решителен, настойчив. Меня повели куда-то за угол, там был небольшой проём, в котором я могла спрятаться.
— Стой здесь! — приказали мне.
— Нет. — В носу защипало, в горле встал ком, а перед глазами предстала пелена из слез. Моргнула. Слезы скатились по моим щекам. — Пошли вместе!
— Женщина, мои приказы не обсуждаются, — строго сказал мне Глускин, крепко сжимая мою руку. Я смотрела ему в глаза и чувствовала тревогу. — Ты будешь только мешать!
— Нет! — крикнула я, и мне тут же закрыли рот рукой, прижимая к стене.
— Ты ведёшь себя как маленький ребенок, хоть раз послушай, что тебе говорят. — Глускин сделал вдох, затем тяжело выдохнул и уже мягко произнёс: — Дорогая, я быстро, хорошо? Стой здесь, почувствуешь опасность — кричи меня, поняла? Уверен, тебя никто не тронет.
Успокоившись, я кивнула. Меня тут же отпустили и строгим взглядом приказали стоять на месте. Глускин ушёл, а я сделала так, как мне приказали. Хотя, не в моём это стиле — слушаться. Может, он прав в том, что я веду себя, как глупый ребенок? Вейлон говорил то же самое, в этом они похожи. Когда брат спрятал меня, я не послушалась его и попала в руки Глускину. Сейчас история повторяется, если я не послушаюсь, могу попасть в руки кому-нибудь другому. Вот только этот кто-то другой может оказаться не таким добрым, как «жених», и сразу же убить меня или съесть, или изнасиловать. Ох, Господи, дай мне сил! Стоять тут и сгорать от нетерпения, прислушиваясь к каждому звуку. Я снова одна. Есть ли у меня шанс сбежать? Нет! Потому что, если сбегу, то к концу дня стану главным блюдом на кухне Фрэнка Манеры. Или буду изнасилована каким-нибудь сумасшедшим. Мужчина, есть мужчина, пусть даже психически больной, находясь столько лет в этой тюрьме, они захотят вкусить женское тело. Не хотелось бы быть этим телом. Теперь понимаю, что Глускин лучше всего, что могло здесь со мной произойти, потеряй я брата или не найди я его. Обо мне заботятся, обо мне переживают. Кажется, я теряю голову… Услышав звук пилы, я сама не поняла, как ноги понесли меня в сторону кухни. Черта с два, я позволю Глускину находиться там одному! Я вбежала на кухню и остановилась, тяжело дыша. Боже! Какого… Люди, обглоданные, объеденные, голые висят верх ногами на окровавленных веревках, как колбасы в магазинах. На плите в огромной кастрюле варятся руки и что-то ещё, кровь стекает прямо с кастрюли на плиту. Я уже привыкла к виду крови, но то, что творилось здесь, способно повергнуть в шок любого. Может, именно поэтому Глускин не хотел, чтобы я шла с ним? Как не хотел Вейлон, чтобы я видела то, что было скрыто за ширмой, только вот брата я послушалась. Впервые в жизни.
Сделать шаг мне давалось крайне тяжело, потому что я боялась увидеть что-то ужаснее висящих, как мясо на прилавке в магазине, людей, варящихся в кастрюле органов. Но, поборов рвотный позыв, уже в который раз смотря опасности в глаза, я пошла дальше, прислушиваясь к каждому подозрительному звуку. Как здесь могут находиться провианты? Я даже есть перехотела, не говоря уж о том, что забыть это мне удастся не скоро. Вспоминаю слова брата: «Малыш, я видел такие вещи, про которые даже вспоминать не хочется», и на глазах вновь появляется пелена из слёз. Господи, как я скучала по Вейлону. Скучала по его шуткам, его сильным рукам. Как он там? Мне хотелось верить, что Вейлон ушёл и уже давно находится дома. Но в том-то и дело, я слишком хорошо знала родного брата. До последнего я старалась откинуть эту мысль прочь. Мысль о том, что брат так и не ушёл, а сейчас пытается придумать план, как спасти меня. Я встряхнулась и двинулась дальше, стараясь думать о Глускине, о том, что найду его, а мне влетит за непослушание, но сейчас меня это волновало меньше всего. Когда ты слышишь звук пилы, то можно примерно понять, как близко находится враг, а этот урод будто специально то включал, то выключал пилу. Повернув голову, заметила через стекло, как лежит тело мужчины, чья голова находилась в микроволновой печи, точнее голова там когда-то была, но она взорвалась, или её отрезали. Не знаю… По стеклу стекала кровяная жижа, вокруг валялись кишки, селезёнка и прочие человеческие органы. Скривив лицо, через силу пошла дальше. Помните, я говорила, когда попала к Глускину, что хуже быть не может? Может! Это определённо было хуже в сто раз.
— Девочка! Мясо! Моё мясо! — Я резко повернулась назад к тому, кто был за моей спиной и громко закричала. Боже, как он оказался здесь?! Ещё несколько минут назад, могу поклясться, его здесь не было. Он не включил пилу, молчал до какого-то времени. Всем своим видом Фрэнк Манера выражал ужас. Худощавое телосложение, пила, полуголый, босиком и весь в крови.
Я побежала, а вслед услышала:
— Стоять! Мясо! Голоден!
Где же ты, мой «жених», когда я так нуждаюсь в тебе? Ну, почему я такая глупая?! Надо было стоять на месте, вдруг он там, а я сейчас бегу неизвестно куда. Толкнув дверь, я выбежала из кухни, стараясь не оглядываться назад. Первое правило, когда за тобой бежит маньяк, психопат, каннибал, не оглядывайся назад, ибо больше времени потратишь на то, чтобы повернуть голову, а если его там нет, то это может означать, что твоё положение резко ухудшилось, потому что кто знает, вдруг он сейчас выбежит резко и окажется перед тобой. Только вперёд и вперёд! Становилось жутко с каждой секундой. Я была одна, без Вейлона, без Глускина. Бежала от каннибала, отчаянно вспоминая смеху здания, чтобы попытаться обойти кухню и прийти на то место, где мне было приказано оставаться. Ну почему я не послушала Глускина, почему?! Вот сейчас плачу за своё непослушание. Всё, с этого момента, если я выживу, обещаю слушаться и вести себя разумно! Звук пилы разнёсся по коридору, и я вздрогнула и ускорилась. По спине побежали мурашки, но, увидев впереди высокую фигуру Эдди Глускина, заревела как маленькая девчонка и бросилась к нему. Глускин повернулся и, увидев меня, разозлился, потом нахмурился, а затем раскинул руки так, чтобы я тут же оказалась в цепких объятиях своего защитника. Я крепко прижалась к нему и громко зарыдала, пряча лицо в его грудь. Меня трясло, Глускин напрягся. Звук пилы становился громче.
— Глускин, — сказал каннибал. Голос у него был противным, меня чуть ли не тошнило. — Эдди Глускин! Кого я вижу.
Жених молчал, лишь крепко сжимая трясущуюся меня. Но потом громко и внятно произнёс:
— Ты что-то хотел, Фрэнк?
— Ты держишь в руках мой ужин! Будь добр, отдай, а?
Я сжалась, но меня тут же отпустили и подтолкнули за могучую спину. Я обняла его руками за талию, скрывая лицо у него за спиной и стараясь не смотреть на каннибала. Моё тело тряслось всё сильнее и сильнее от осознания того, что Глускин может оказаться не таким сильным, но мои руки, обнимающие мужскую талию, нежно поглаживали, успокаивая.
— ОНА МОЯ! — Громкий рык. Я не сразу поняла, что рычит Глускин. — Если ты ещё раз хотя бы подумаешь о ней, как о еде, то я вырву тебе глотку!
— Тебе не кажется, — засмеялся Фрэнк, — что ты не в том положении, чтобы угрожать мне?
Я замерла. Всё, сейчас нас убьют! Или нет…
— Ты прекрасно знаешь меня, Фрэнк! — Глускин разговаривал с ним так, как будто они были давными приятелями, которые потом стали врагами и сейчас пытаются поделить кое-что… Этим «кое-что» была я. — Меня не пугает твоя игрушка. — Имел в виду пилу Глускин. — Без неё ты никто, так что преимущества у меня!
— Хорошо, твоя взяла, Глускин! — разозлился каннибал. — Ты победил! Я не трону девчонку.
Слова «я не трону девчонку», и камень с души падает. Вздыхаю, ещё крепче прижимаясь к Глускину. Кажется, Фрэнк Манера ушёл прочь с раздавленным самолюбием и побеждённым! Ай, да Глускин! Мой мужчина! Стоп…
— Знаешь, что меня бесит? — раздражённо произнёс «жених», поворачиваясь ко мне. Я смотрела себе под ноги, боясь взглянуть на него и увидеть в пронзительно голубых глазах ярость. Он аккуратно поднял моё лицо за подбородок, заставляя посмотреть на него. — Что ты не слушаешься меня!
Я попыталась опустить голову, но мне не дали. Он пытался изучить меня сейчас, пытался узнать о чём я думаю. Мне было стыдно. И страшно… Я боялась Глускина, хотя всё это время старалась не думать о нём, как об убийце, сумасшедшем. По щекам вновь скатились слёзы, я сжалась под его злым взглядом.
— Я накажу тебя, дорогая! — сквозь зубы, сказал Глускин. — Мне не хочется этого делать, но по-другому ты не понимаешь.
Чуть ли не взмолилась, хотела было встать на колени, потому что это его «я накажу тебя, дорогая!» напугало меня так сильно, что из горла вырвался всхлип.
— Не надо, пожалуйста! — Я потянулась руками к нему. Он стоял и не шевелился. — Не наказывай меня, я больше не буду, клянусь! Буду послушной, сделаю всё, как ты хочешь. Бог с ним, я даже согласна на твой дурацкий обряд!
Вот это я зря! Глускин сузил глаза и, резко схватив меня, прижал к себе. Поднял на руки, я обхватила его талию ногами, чувствуя, как он напрягается. Обвила руками его шею. Сейчас мы были настолько близки, что я чувствовала его дыхание на своём лице, чувствовала его сильные мышцы своим телом, чувствовала его эмоции. Чувствовала, что этот мужчина хочет меня. Он поцеловал меня. Яростно, неистово, выражая своим поцелуем всю злость на этот мир, всю злость на меня за то, что я не слушалась его. Одной рукой сжимал талию, поддерживая на весу, другой схватил за макушку, направляя мою голову в удобном для него ритме. Чувствую привкус крови на губах. Из меня вырывается стон, Глускин рычит и ещё крепче сжимает меня. Я хочу быть ближе к нему. Парадокс — я не боялась с ним никого, но боялась его! Противоречила сама себе, когда говорила, что мне противен этот мужчина, а тело доказывало обратное, реагируя на его прикосновения, ласки, а этот поцелуй… Поцелуй, сводящий с ума, заставляющий забыть обо всём на свете. Чувственный, страстный. Складывалось такое впечатление, как будто он терпел долго, пока я находилась с ним, а сейчас его зверь вырвался на свободу. Властные губы отрываются от моих губ и продолжают путешествие вниз, целуя шею. Откидываю голову назад, предоставляя Глускину свободный доступ. При всём своём желании, этот мужчина может взять меня когда хочет, где хочет и как хочет, но по каким-то неизвестным мне причинам не делает этого. Будто бы ждёт моего согласия. Меня опустили обратно на пол и прервали поцелуй, я нахмурилась.
— Я всё ещё злюсь, — пояснил Глускин. — Но наказывать тебя передумал, ты же пообещала, что будешь послушной, ведь так?
Его голос был полон нежности, заботы и… Я улыбнулась от такого исхода дела, чувствуя себе счастливой за последние несколько дней.
— Женщины — самые хитрые существа на планете! — Глускин засмеялся, взял меня за руку и повёл прочь от кухни.
— А вот и неправда! — обиженно надула губки, играя с ним. В актрисы мне не светит, но подурачиться никто не запрещал. Я же пообещала только слушаться его и… О боже! В порыве страха я наобещала много. Ещё речь, по-моему, шла о каком-то обряде. Как можно подписаться на то, о чём не знаешь? В этом вся я — Ариана Парк, сумасбродная девушка! Оставалось только надеяться, что эти слова он пропустил мимо ушей.
Вернулись на территорию Глускина мы быстро. Всего нужно было пройти несколько коридоров, по лифту подняться вверх, обойти парочку отсеков, госпиталь, опять посмеяться над сумасшедшими, которые убегали, как только видели нас, как мы оказались в уже привычном для меня месте. Помнится, в этой комнате я и проснулась, кинула подушкой в Глускина, думая, что это мой брат. Я вновь улыбнулась и подумала, о чём подумал Глускин, когда попытался разбудить похищенную меня, а я кинула в него подушкой, попросив отвалить.
— Над чем смеёшься? — удивлённо спросили меня.
— Да, так ни над чем, — отмахнулась я, но некоторых мой ответит не устроил. Меня крепко прижали к мужскому телу, ехидно улыбаясь.
— Скажи мне, дорогая.
— Хорошо, хорошо, — согласилась я. — О чём ты подумал, когда я бросила в тебя подушкой в тот день, когда ты разбудил меня?
Он задумался, а затем сказал:
— Я был удивлён. Похоже, ты не совсем понимала, где оказалась…
Д-а-а-а, я-то думала, что нахожусь дома. Если бы не противный запах, то продолжала бы дрыхнуть дальше.
— Ты удивительная, дорогая! Никогда не встречал таких, как ты!
Прикусив губу, я попыталась сдержать улыбку. Что со мной происходит? Почему я так реагирую на его слова? Что-то подсказывало мне, что ответ я уже знаю, просто старательно не хочу думать об этом. Нужно перевести тему в другое русло, а вообще… Я вспомнила, что давненько не принимала душ. Да, где-то же здесь были душевые, пусть и мужские, но вряд ли Глускин позволит кому-то смотреть на то, как я моюсь. Если кто-то вообще рискнёт пойти, как выразился Деннис — пациент с раздвоением личности, тот, кто хотел отдать нас с Вейлоном жениху, а точнее Глускину взамен на свою жизнь.
— Слушай, — начала я, — мне хотелось бы принять душ.
— Хорошо, пойдём, — согласился Глускин, а я счастливая и окрылённая от одной мысли, что сейчас, наконец-таки, смою с себя весь пот и грязь, потопала за ним.
Мы вошли в мужские душевые, я выбрала себе ванную, одну из немногих, которая оказалась не окровавленной. Затем Глускин вообще чуть ли не вызвал у меня остановку сердца от счастья, когда протянул мне кусок лавандового мыла и более менее чистое полотенце. Но раздеваться я не спешила, потому что ждала, когда посторонние лица, в виде высокого мужчины с чёрными как смоль волосами и голубыми глазами оставят меня в одиночестве.
— Ладно, спасибо за мыло и полотенце, — сказала я. — Я быстро вымоюсь.
М-да, я прямо-таки мастер намёков, потому что Глускин пошёл к двери, но не вышел, нет. Он закрыл дверь изнутри и, улыбаясь, сел на скамейку. Я округлила глаза, и мне тут же сказали:
— Я никуда не уйду! — Он продолжал смотреть на меня с ехидной улыбкой, а я была в шоке. Меня никто не видел голой, кроме гинеколога, мамы в детстве и врачей, когда я родилась.
— Но… Но… — только и могла сказать я, всё ещё находясь в лёгком шоке.
— Я знаю Фрэнка, дорогая, он не отступит, пока не получит тебя, — сказал Глускин.
Я нахмурилась, а затем покраснела от негодования.
— Отстойная отмазка, Глускин! — Я знала, что Манера не сунется на территорию Глускина, знала, что тот испугался, меня просто дурачат.
— Пусть будет так, но я не уйду. — Глускин скрестил руки на груди и выжидающе посмотрел на меня.
— Я не буду мыться при тебе! — твёрдо произнесла я, но моей решимости тут же пришёл конец.
— Ходи грязной, — согласился гад. — Тогда, пожалуй, я приму душ, но ты останешься здесь!
Он не собирался отступать, потому что хотел увидеть шоу. Шоу с моим участием. Я даже не смогу раздеться при нём спокойно, что уж говорить о том, чтобы принять душ.
— Окей! Приму душ, но переоденусь подальше от некоторых любопытных, — вспылила я и уже хотела было зайти в раздевалку, как тут же была остановлена.
— Э, нет, дорогая! Я не пущу тебя. — Он испытывал удовольствие от того, что я краснела, злилась, но с ситуацией ничего не могла поделать.
Душ хотелось принять безумно, потому что я была настолько грязной и вспотевшей, что самой противно. Включила воду и настроила на нужную температуру. Отвернулась от Глускина и сняла кожаную куртку, бросив её на лавочку рядом. Затем водолазку, прохладный воздух неприятно ласкал кожу, спиной чувствовала, как меня начинают осматривать. Следом на скамейку полетели тёмно-синие джинсы. Всё. Я стояла к нему спиной в шикарном кружевном белье Victoria Secret чёрного оттенка, просвечивающем всё то, что не предназначалось для его глаз. Соски тут же набухли от холодного воздуха. Чтобы как-то смягчить ситуацию для себя и немного успокоиться, я распустила длинные тёмно-каштановые волосы, которые теперь прикрывали грудь. Вы спросите, кто надевает такое бельё, отправляясь в психушку? Я отвечу, что это белье самое скромное из моей коллекции. Повернувшись к Глускину, я бросила умоляющий взгляд.
— Пожалуйста, можно я останусь одна, — говорить было тяжело. Мой голос был хриплым, внизу живота появилось непонятнее ощущение, захватывающее. Он смотрел на меня так…
— Нет! — Рык и я вздрогнула. — Дорогая, ты либо разденешься сама, либо это сделаю я. Мне нравится второй вариант, но право выбора оставлю за тобой.
— Боже! — прошептала я, закрыв глаза. Что же ты со мной делаешь?..
— Молчание — знак согласия! — Резко сказал Глускин хриплым голосом, отчего у меня внутри всё сжалось.
— Н-н-не надо! — заикаясь, пыталась протестовать я.
— Поздно! — сказал Глускин и расстегнул лифчик, бросив его к остальной кучке моих вещей.
Мужчина тяжело и часто задышал, провёл рукой по щеке, спускаясь к шее, а затем захватывая в плен мою грудь. Моё сердце остановилось, я смотрела ему в глаза, он смотрел на меня, нежно сжимая рукой запретное. Потянулся ко мне и поцеловал, прижимая к себе. Его руки двинулись ниже, а у меня спёрло дыхание. Боже! Он просунул пальцы за резинку трусиков, я попыталась остановить его, но Глускин только сильнее углубил поцелуй, заставляя потеряться в ощущениях. Трусики упали вниз на пол, и я почувствовала его руку, которая поглаживает меня там. Громко застонала, да так, что, наверное, слышала вся больница. Да простит меня бог, я не хочу, чтобы он останавливался. Схватила его за плечи, чувствуя, как подкашиваются ноги, дрожат коленки. Он остановился, перестал поглаживать меня, а я чуть было не схватила его руку, чтобы вернуть её на прежнее местечко на моём теле, но успела одуматься. Губы опухли от того, что я их сильно кусала, моё тело требовало разрядки. Он чуть поднял меня над полом и поставил в ванную. Сразу же почувствовала, как по телу стекает тёплая вода. Взял кусок мыла и вспенив в своих ладонях, начал мыть меня. Сначала шею, затем грудь, задержавшись на этом месте подольше, играя с моими сосками. В воздухе витал приятный запах лаванды, шум воды перекрывал звуки моих тихих стонов, которые я старалась сдерживать изо всей силы. Глускин резко остановился, я нахмурилась и открыла глаза, возвращаясь в реальность. Улыбка украшала его лицо, а я была возмущена. Так и хотелось крикнуть «Вернись обратно!».
— Дальше сама, — сказал искуситель и засмеялся, когда я отвернулась от него. Глускин сел на стул, продолжая смотреть на меня. — Я хочу, чтобы ты сама попросила меня об этом! — сказали мне, я тут же повернулась.
— Не дождёшься! — А вот и не надо злить возбуждённую женщину.
— Дорогая, не заставляй меня переубеждать тебя, — нежно, но со смешком в голосе, сказал Глускин.
Закусив губу, я продолжала мыться, а тело помнило все прикосновения. Мне хотелось застонать от негодования. Он знает, как подчинить меня своей воле, теперь знает. Эта игра мне нравилась, если он хочет поиграть, то я сделаю всё, чтобы выиграть. Потому что я — Ариана Парк, девушка которая не сдаётся!
