Второй шанс

Ронни. Как только Сид перестал буравить меня своим ледяным взглядом и скрылся где-то в глубине дома, я прошлёпал на кухню. Нашёл графин с водой и начал жадно пить – во рту давно пересохло и из-за отходов и от полученной информации. Как только я отстранился от живительной влаги, заметил, что в меня что-то летит, но вовремя не успел сориентироваться, и вскоре на мою голову приземлились какая-то ткань. Я повертел её в руках – футболка. Судя по размеру принадлежала Сиду. Ну хоть не половая тряпка, тоже неплохо. Я тут же напялил её на себя, она оказалась мне велика так сильно, что из-под неё не то что не было видно шорт, заканчивалась она только где-то на середине бедра. – Чё встал? – услышал я Сида, – поехали. – Куда? – я послушно последовал за ним, а у самого сердце в пятки ушло от вариантов. – Вещи твои собрать. Мы сели в машину, и я назвал адрес, где обитал последние несколько месяцев. Домом это было назвать нельзя, но вещи мои были именно там. Пока мы ехали к нужному адресу, Сид спросил меня: – Ты хоть школу-то закончил? – Экстерном, – кивнул я, внимательно рассматривая кожаный салон автомобиля. Машина была черной – седан – а сам салон был обит светлой кремовой кожей. Как иронично, что водитель оказался полной противоположностью: весь лощеный такой снаружи, а внутри чернота. Я незаметно взглянул на Сида. Казалось, что он спокоен, только побелевшие костяшки, сжимавшие руль, выдавали его напряжение. Лицо было непроницаемым, плотно сжатая челюсть визуально делала его скулы еще шире. Глаз я не видел, да и не хотел, я и так помню какого они цвета. На самом деле они у него были грязно-карие, но при правильном освещении казались стальными. Хотя стали во взгляде сейчас и без того хватало. – А аттестат есть? – Был где-то, – пожал плечами я. – Найдешь, – скомандовал он, останавливая машину у знакомого здания. Мы вышли из машины и поднялись на нужный этаж, я толкнул дверь – её никогда не запирали, – и мы вошли внутрь. В нос ударил знакомый запах алкоголя, табака и вонючих носков, а мимо бешено пронеслась с криком какая-то кошка. Господи, меня всего одну ночь не было, а кто-то уже успел живность найти. На диване в гостиной развалившись лежал какой-то смутно мне знакомый чувак явно в отрубе. Я взглянул на Сида. Он шокировано смотрел по сторонам. Да уж, не его особняк, но горячая вода есть, в отличие от прошлой квартиры. – Только не говори мне, что ты на голом матрасе спишь, – тихо сказал он. Я только закусил губу, от того насколько точен он оказался. Сид закатил глаза от моей реакции и глухо рыкнул. Мы прошли в соседнюю комнату к моему скромному уголку, я сел на матрас и скинул наконец свои рабочие сандалии, переодеваясь в потрёпанные, но такие удобные, кеды. Вещей у меня было не много – всё уместилось в спортивную сумку, которую я еще с прошлого переезда так и не разобрал. Я порылся в карманах, нашёл паспорт и аттестат. Когда-то я надеялся, что если у меня будет бумажка о том, что я закончил школу, то меня хоть куда-то устроят на работу – ошибся. Этой бумажкой даже жопы не подтереть. Даже такую маленькую как моя. – Готово, – сказал я. – В натуральном, блять, притоне!.. – орал Сид, и вместо того, чтобы договорить, начал снова избивать несчастный руль, пока мы стояли на очередном светофоре. Такой припадок у него за последние пятнадцать минут был уже четвертым или пятым, поэтому я особо не пугался, но был уверен, что на месте руля он представлял мою голову. Потом мы снова тронулись, и он, казалось, взял себя в руки. – Ты на учёте стоишь? – спросил он. – Где? – не понял я. – Да везде! В наркодиспансере, полиции, психушке. – Нет. – Ну хоть что-то хорошее, – выдохнул он. Мы вырулили на парковку перед большим супермаркетом и остановились. Он вынул из кармана сотку и протянул мне не глядя, а другой рукой достал мобильник из кармана. – Пойди купи что-нибудь поесть, а то дома вообще ничего нет, – сказал он, пялясь в экран. Я послушно взял бумажку и вышел из машины, но как только повернулся, услышал, что стекло с пассажирской стороны опустилось, я обернулся в ожидании. Сид нагнулся, чтобы наши глаза встретились: – Ну и это, – ухмыльнулся он, – если захочешь сбежать, то помни, что твой домашний адрес я прекрасно помню. Я одарил его вежливой улыбкой. Вот мудак. Пока я выбирал продукты, в голове то и дело прокручивал сегодняшнее утро. Может Сид и мудак, но настоящий идиот здесь я. Это ж надо было так проколоться! Надо было блефовать, делать вид, что мне всё пофигу, тогда он точно ко мне не привязался бы. Но теперь он знает моё слабое место и вечно будет его использовать. Когда я стоял на кассе, мне трудно было понять даже какие из этих продуктов мои, а какие следующих покупателей – выбирал-то я их чисто машинально. Ладно, потом разберусь. Я вышел из магазина, Сид тут же заметил меня, он сидел за рулём, дистанционно открыл мне багажник, всё так же залипая в телефоне: – Сам положишь, – буркнул он. Когда мы приехали домой, он всё-таки помог мне с сумками, джентельмен хренов. Я тут же начал укладывать замороженные овощи, которые я оказывается купил, в холодильник, и попутно изучал чек. – Жить будешь в гостевой спальне, – услышал я голос, доносившийся из прохода на кухню. Я изумленно взглянул на Сида: – Челом бью, барин, а как же каморка под лестницей? – Ну так и ты не мальчик, который выжил, – пожал плечами он, – а всего-то шалава ебливая. – Дурак ты, – махнул я рукой и продолжил разбирать покупки. Он сделал вид, что не услышал этого в свой адрес, а мне было пофигу, если честно. Он и вправду был дураком, если думал, что его оскорбления меня заденут. Да, я был торчком, да, в стрипклубе "жопой крутил", вот только шалавой я никогда не был. Не успел еще. Я улыбнулся своим мыслям, нарезая овощи для супа – что-то мне подсказывало, что готовить в этом доме придется мне. Ну и пусть Сид думает, что я шлюшка, если это вызывает у него отвращение – мне только лучше. Вдруг у него только на девственников стоит? Нет уж, я ему точно не скажу, что я ещё мальчик. Хотя смотрится это до слез глупо – это как человека дураком обзывать, когда он точно знает, что умный. Идиотизм. Сид. Я взял вещи Ронни, поднялся в его спальню и начал разбирать их. Всё было или грязное или мокрое – без исключений. Наркотиков я не нашел, хотя я не удивился, такие как он про запас не держат – денег нет. Напрягало другое: никаких презервативов. Ни одного. Ни целых, ни использованных, ни даже обертки – меня это жутко напрягло. А если он вдруг что-то венерическое подцепил? Хотя это полбеды, но если ВИЧ? Я махнул головой, отгоняя ненужные мысли. Сейчас об этом думать глупо, вот свожу его на анализы, тогда будем думать, но это только недели через две. Я отнес вещи в ванную и начал запихивать их в стиралку, пытаясь разобрать, что из этого отребья было светлым, а что – тёмным, потом плюнул, и запихнул всё. Как будто я позволю ему в этом ходить на людях. Значит две недели. Но это если вчерашнее экстази было для него исключением, если он плотно на нём сидит, то в крови его смогут обнаружить даже через месяц. Я вздохнул и сел на пол, наблюдая за тем, как струйка мыльной воды бежит по стеклу машинки. Это хорошо, что он ещё не стоит на учёте, значит передозов не было, значит чисто теоретически я смогу справиться с ним сам, когда у него начнётся ломка. Я не хотел везти его в больницу, но если ему будет совсем плохо, то придётся отвезти. Это означало, что тогда его точно возьмут на карандаш. Нет, не допущу этого. Такие вещи всегда всплывают в самый ненужный момент: сразу крест на карьере или общественной деятельности. Решено, справлюсь сам. Ронни сильный мальчик, он выкарабкается, или это я себя так уговариваю? В любом случае, надо пережить две недели, а потом я его по всем анализам и обследованиям проведу. Я принюхался. К запаху стирального порошка прибавился запах чего-то съедобного, который доносился с первого этажа. Он заставил меня отвлечься от своих мыслей и спуститься вниз. Ронни что-то кашеварил, стоя у плиты. – Что на обед? – весело спросил я. – Суп, – не поворачиваясь, буркнул он. Я достал пару чистых тарелок и ложек, и только когда он налил мне несколько половников, я понял, как я голоден. Со вчерашнего вечера у меня в желудке ничего кроме пары глотков бурбона не было. Даже не знаю, смогу ли я наслаждаться этим напитком теперь, когда он неразрывно связан с воспоминаниями о вчерашней ночи. – Ещё? – услышал я Ронни. Он смотрел на мою быстро опустевшую тарелку, но не стал дожидаться пока я отвечу и просто положил добавки, на этот раз накладывая больше мясных фрикаделек, чем овощей. Как проницательно. Больше никто из нас не решался заводить разговор, и мы молча сидели за кухонным островком, уплетая за обе щеки обед. – У нас посудомоечная машина есть, – сказал я, вставая из-за стола, когда кастрюля опустела, – ты же знаешь как ей пользоваться? – Знаю, – закусил губу Ронни. Врушка. – Ну-ну, – съехидничал я. Он показал мне средний палец. Я в ответ показал ему. Вот и весь разговор. Вечер прошёл тихо и спокойно: я смотрел телевизор, Ронни возился на кухне. С виду так вообще идиллия. Часов в десять он отправился к себе в комнату, я "обрадовал" его новостью о том, что комната, если что, закрывается на замок, на что услышал усталое: – Я тебя ненавижу. – Взаимно, – ответил я, прежде чем дверь на втором этаже глухо хлопнула. А через час я услышал стон и понял, что "веселье" началось. Я вошёл к Ронни в комнату – он свернулся на постели калачиком, пытаясь унять дрожь. Тогда я прошёл в ванную, набрал в таз холодной воды и взял несколько небольших полотенец. Пододвинул стул к его кровати, рядом поставил таз, пустое ведро, намочил одно из полотенец и положил Ронни на лоб, силой заставив его лечь на спину. Он был в лихорадке, поэтому на имя не отзывался, только матерился по-страшному, извивался весь. Как бы я хотел, чтобы эта картина не была мне до боли знакома. Я вытащил его руки из-под одеяла и обернул еще пару полотенец вокруг запястий. Потом его стошнило – я подставил ведро. Через несколько минут снова, потом еще раз и еще, пока желудок не опустел, но и потом ещё некоторое время тело содрогалось в рвотных позывах. Я отнёс ведро в ванную, чтоб тоже не сложиться пополам от запаха, и снова занял пост у постели Ронни. Его всё еще трясло, поэтому я сменил компрессы, но он буквально весь был липкий от пота. Тогда я раскрыл его до пояса и положил очередной компресс на грудь. Это помогло, он начал успокаиваться. – Пить, – почти беззвучно прошептал он. Я сходил за стаканом на кухню и набрал воды из-под крана в ванной Ронни. Он жадно выпил её одним глотком. По его телу то и дело пробегала дрожь, я снова сменил компрессы, рискнул сходить в свою комнату за очередной футболкой. Стянул с него мокрую, хоть выжимай, переодел его и переложил на другую – сухую – сторону постели. На этой явно виднелся влажный след в форме тела, но запаха мочи не чувствовалось. Значит просто пот. Я набрал еще один стакан воды, и Ронни снова опустошил его. Он прикрыл глаза и по виску скатилась одинокая слеза, скрывшись в белёсых волосах. Было видно немного отросшие тёмные корни. Я осторожно провёл рукой по его влажным от пота волосам. Надо будет ему отстричь эти позорные пергидрольные патлы к сентябрю. С виду казалось, что он просто спит очень беспокойным сном, но это было не так. На самом деле сейчас всё его тело отдавалось невыносимой болью. Но я ничего не мог сделать, кроме того чтобы снова сменить компрессы и внимательно следить за ним. Сколько раз я наблюдал эту картину? Я сбился со счёта. Но никогда, никогда, я не думал, что увижу Ронни в таком состоянии. К горлу подступил ком. Это расплата за всю мою трусость. За то, сколько друзей похоронил от СПИДа или передоза и ничего не делал. И вот, пришла пора расплачиваться за грехи. Почему только за них приходилось расплачиваться Ронни? Может потому что ему я точно не дам сдохнуть. Не дам и всё. Хватит. Я больше не хочу узнавать, что очередной мой друг или приятель или знакомый скололся. – Не дам, – прошептал я, как будто произнося клятву. Пусть ненавидит меня, пусть думает, что я последний человек. В его глазах может так оно и есть, вот только мне всё равно. Да, я спасаю этого мальчишку из чистого эгоизма, чтобы почувствовать себя лучше. Спасти хотя бы одного. Сейчас, слыша непонятное бормотание и мат, я был как будто в своём персональном аду. Я так старательно пытался сбежать от прошлого, от тех ужасов трущоб, в которых я вырос, где каждый второй начиная с десяти начинал нюхать клей, а к пятнадцати уже лишался рук от сгнивших вен. И где я был теперь? Там же. Я попытался взять себя в руки, но очередной выдох отозвался сдавленным рыданием. Может Ронни был моим шансом на искупление? Воскресенье слилось в одно большое размытое пятно в моей памяти. Ронни становилось лучше, тогда я кормил его, мыл, снова укладывал в постель, но потом его снова выворачивало наизнанку. Потом снова становилось лучше, потом хуже, и так по кругу. Я спал в перерывах, по полчаса, не больше. Оказалось, что он успел за субботний вечер приготовить несколько бутербродов, рис, макароны. Я ел, но вкуса не чувствовал, просто знал, что сейчас нужно быть сытым и хоть немного живым. Только к утру всё наконец закончилось – Ронни провалился в настоящий крепкий сон. Я устало повалился на пол, прислонившись спиной к краю постели. Неужели я тоже смогу отдохнуть? Да, я же большой начальник, могу позволить себе приехать на работу после обеда, а сейчас – спать.