Наши лучшие чувства

      Ты сидишь на крыше и смотришь на мир. Гладкая, легкая, белая. Не свет, но тень света. Не тоска, но тень тоски. Длинные тонкие волосы свалялись в колтун возле уха, но ты этого не замечаешь. Ты не замечаешь ничего более и слепыми, мутными, как рыбий пузырь, зрачками стремишься куда-то вдаль… В ничто. В небытие.       В небытие — значит, все же не стремишься.       Ты не оборачиваешься, даже когда я, приблизившись, чуть не наступаю на неосторожно выставленную ладонь. Что же ты, что же ты?       — Что же ты?       Поворачиваешь голову на звук и улыбаешься, манишь меня рукой: «Садись». И я замечаю, оказавшись так близко, как ты расцвела с нашей последней встречи. Если у гниения и есть красота, то она есть в тебе — неторопливая, сочная. Жемчужно-блестящая, славно плавящаяся под зажженным фитилем свеча. Жирными каплями она течет по твоим щекам, забирая с собой черноту туши, зеленоватый отблеск каких-то теней… Жирными каплями чего-то коричневого собирается на твоих губах. Жирными каплями —провисает на кончиках тонких зыбких пальцев.       — Ну что, опять пришел? — спрашиваешь ты, и рот, кривящийся в улыбке, смазывается набок да так и замирает там. Я киваю и чувствую, как что-то неприятное скручивается в районе диафрагмы. Червь вины, может быть? Или злобы? Впрочем, я полон этими кусачими паразитами доверху, и нет смысла гадать, кто из них зашевелился теперь…       Но ты понимаешь, и нет в твоих жестах сочувствия. Ты помогаешь мне не потому, что хочешь помочь, а потому, что я сам выбираю тебя — как выбирают себе невесту из сотен невест или шлюху из сотен шлюх.       Мокрая ладонь касается моего лица. Я закрываю глаза и чувствую, как прохлада успокаивает жар воспаленной кожи. Чувствую запах сырости возле ноздрей. Привкус чего-то пресного и немного горького на губах — похожего на слюну. Ты, словно трудолюбивый паук, гладишь меня, покрываешь собой. Жирными каплями остаешься на волосах. Жирными каплями склеиваешь веки. Жирными каплями стекаешь с подбородка и спины.       И не остается ничего. Я — в этом коконе. Я не слышу, не вижу, не чувствую. Весь я — восковая фигура, фикция. Тень эмоции. Тень воспоминания. Свобода… Я спокоен. Я теперь знаю все выходы. Я мыслю ясно, как никогда не смог бы под тревожный набат яростного сердца. Оно теперь тоже стоит, не колышется, еле пульсирует под слоем слизи и гноя, в который я превратился.       Да, я знаю. Да, я мыслю.       И может, я даже захотел бы сделать что-то теперь. Что-то удивительно правильное. Но через десять минут меня уже смоет вниз по водосточной трубе осенний дождь.