Наши лучшие чувства

      Страсть — это король. Совершенно неважно, король воров, балов или король по должности, но совершенно точно он — тот, кто знает о власти многое.       Это легко объяснить. Любовь — бескорыстна, и собственнические чувства приписывают ей ошибочно. Любовь способна на привязанность, она даже способна на преданность и верность, но — не на преданность и верность вассалов своему властелину. Любовь — абсолютная анархия, и анархична она уже тем, что в истинном своем проявлении отказывается от всяческих материальных ценностей. У нее нет конкретно обозначенных начала и конца, у нее зачастую не бывает четко определенных причин, и только она сама — причина многих других, более земных сущностей. Посему когда мы произносим фразу «Любовь — это Бог», мы с гораздо большей охотой можем отдавать роль подлежащего вовсе не Богу, а любви, ибо Его имя попросту определяет всю ее созидательную мощь относительно всякого одушевленного создания.       Страсть же олицетворяет собой любую данную форму власти. Она имеет четко определенные субъект и объект. Имеет причины, имеет корни, имеет истоки. Одним из них может быть, в том числе, любовь — но в большинстве случаев достаточно просто симпатии или желания. Страсть переменчива — потому что причина может исчезнуть, а последствия — оказаться неприятными; точно так же сменяются правители и государственный строй. Страсть неравноправна — потому что она представляет собой силу, а одна сила всегда должна преобладать над другой, иначе страсть принимает форму войны; так же устроены вертикаль власти и внешняя политика. Но самое главное, что страсть — действительно царствует, подобно монарху: захватывает, присваивает, распоряжается. Даже секс, который мы привычно принимаем за наиболее яркое ее проявление, содержит в себе такие действия, как «овладеть» и «отдаться».

***

      Я сталкивался однажды с человеком, который был настолько подвержен различным страстям и так легко подвергал им других, что если бы мне пришлось и в его случае провести какую-либо параллель, то я бы мог сравнить его исключительно с ханским игом. Им управляла — и он управлял — этим чувством во всех сферах своей земной жизни: была у него и страсть к творчеству, и к азартным играм, и к алкоголю, и к приключениям. Несомненно, не обошлось без страсти к человеческим телам в целом и страсти к одной какой-то душе в частности.       Он, насквозь пронизанный этой жаждой власти, сам, несомненно, был фаворитом, победителем. Страсть ведь свойственна лишь уверенным людям — она и сама делает их уверенными, ибо нужны определенные амбиции для того, чтобы править хоть чем-нибудь, хоть кем-нибудь. Нужно, тем более, обладать определенным эгоизмом, чтобы не только править, но и заявлять свои права на неподвластное, а, возможно, даже чужое. Да, к изменам мой знакомец тоже толкал других, и неважно, будь то измена какой-то идее или какой-то личности. Застал я и такой момент, когда он, заведя общение с некой семейной парой, сперва приступом взял врата жены, а после устроил переворот и подчинил образовавшемуся союзу мужа.       Его, воинственного, могучего кочевника, можно оценивать как угодно: власть не бывает однозначна в глазах людей, ибо те, кто от нее страдает и терпит лишения, не станут почитать даже превосходящую их силу; а те, кто живет в гармонии и достатке, превознесут самого простого помещика, лишь бы он их кормил да не стегал розгами. Я же останусь в роли стороннего наблюдателя и скажу только, что он сделал достаточно, чтобы сравнить его с великим Тэмуджином.       Я запомнил этого монарха и до бесчеловечия жестоким, как вера Востока, и глубокомысленно-простым, земным, как его философия. Он был горяч: от самой кожи рук до стремительных мыслей. Отличался от многих быстрым пульсом в артериях и большой мощью в полнокровном теле. Он часто куда-то спешил, но иногда становился медленным и задумчивым. Думаю, это были моменты, когда он просто искал новую цель (или уже разрабатывал военную кампанию). Подчинялась ему большая армия: целое полчище броских слов, ярких фраз, запоминающихся шуток. Да, он был речист. Много творил словами — много, да недолговечно; как монгольские шатры ставил. Где-то далеко, в самой глубине сердца, и он хранил, обороняя от иноземцев, свой несокрушимый расписной дворец, но не в этот век и не мне ступать под его своды, а потому и не мне судить.       Глаза у него были — золото, два алтынника: большие, сияющие. И взгляд — жадный, оценивающий, взгляд сребролюбца. Весь мир он облагал данью, во всем искал лишь самое лучшее, самое дорогое для себя. И если не доставал, не получал этого — гневался и карал тех, над кем уже властвовал. А доставал — так, бывало, и делился. Он, как хороший правитель, всегда заботился о том, что имел.       Но кому же подчинялся он сам? Чьей власти желал над собой? Несомненно, власти лир и Муз — их-то сила выше смертной. И царствование Судьбы, но лишь Судьбы благосклонной, он тоже всегда принимал с благодушием. Бывало, что отдавался и на волю других людей — ибо хорошо понимал саму суть верховенства, все его закономерности и обязанности, понимая, следовательно, и то, что не всегда нужно достигать самой вершины Олимпа, чтобы стать выше тех, кто склоняется у его подножия. И я уверен, что это знание в совокупности с умением извлекать удовольствие из каждой крупицы бытия делало его по-своему счастливым — и даже счастливее многих.       Только одна его слабость не могла ускользнуть от моих глаз, как и от глаз любого внимательного наблюдателя. Он — мой знакомец, славный хан, прилежный вассал — он хотел владеть, хотел власти над собой того, чего не мог добиться до сих пор, и я не знаю, добился ли он этого теперь. Он хотел любви. Подчинить ее, зыбкую, преклониться перед ней, высокой. И подчинял. И преклонялся. Да, увы, не приобретал ее в своей душе, не уподоблялся ей.       Ибо такому, как он, властителю по призванию, безвластие неведомо.       Вечность — неведома.       И Бог истинный — неведом.