Наши лучшие чувства

      Жалость-замарашка сидит на ступенях у подножия памятника на большой городской площади. Сухонькая, маленькая старушка — она так же ничтожна, насколько величественна огромная бронзовая фигура на постаменте. Она никому не нужна, но поневоле привлекает внимание, словно она — тень застывшей силы и власти, их зеркальная противоположность. Выгодное положение! В переходах и на тротуарах страждущие не зарабатывают ничего, но она — она не дает пройти мимо себя, и возложивший цветы к пьедесталу поневоле обязан дать ей на хлеб. Жалость — она неумолима. Жалость — жало. Она ранит в сердце и не отпускает, пока ты не утолишь ее голод. Ты можешь вырвать ее у себя, но еще долго будет зиять в груди глубокая узкая дыра — замочная скважина, сквозь которую страхи подсмотрят за твоей счастливой (пока) жизнью.       — Подайте Христа ради… — тоненько поет она, и с ладони к ее ногам словно сами собой сыплются монеты. Ты заключаешь с жалостью невольный союз, и она отступает в сторону, позволяя тебе прикоснуться к величию. Тень уходит, и начищенная бронза сияет в жестоких лучах столичного солнца. Но стоит тебе отвернуться, и жалость тычется уже в твоих последователей, во всех проходящих мимо — она неумолима.       — Подайте Христа ради! — трепещет ее зов, и огромная фигура на пьедестале стоит за сгорбленной спиной, как неколебимый защитник. Металлический идол смотрит на прохожих грозно и уничижительно, как будто давит на древко копья, острие которого впивается в сердце.       — Подайте, пожалейте, — льются мольбы, и льется с неба ледяная вода. Но христарадница не трогается с места, как и ее величественный страж — они идут по жизни рука об руку, несокрушимые: один — в своей силе, другая — в своей слабости; один — в своем слепящем свете, вторая — в своей тоскливой темноте.       Дай ей свечку, пожалей ее, достань жало из своего сердца. Но знай, что жалость — бездонна. Но знай, что свечка твоя потухнет в ее дрожащих руках.