Наши лучшие чувства

      Не знаю, зачем мне общаться с этой девицей. Не понимаю, какую вообще пользу она может приносить обществу. Но, как известно, где спрос, там и предложение.       Кажется, все, к чему бы она ни прикоснулась, становится порченым. Даже твои собственные глаза, когда видят ее. Это сутулое тело — тонкое, но обрюзгшее, с цыплячьей рахитичной грудкой, не сформировавшейся из-за искривления позвоночника, и тяжелым задом — это тело покрыто бледной, какой-то розово-серой кожей, сальной и воспаленной. Однажды я видел ее без одежды и пожалел о том, что не могу просто забыть. Изуродованная и обожженная то ли самой природой, то ли безразличием к себе, она считает себя прекрасной — или же ведет себя так, словно считает. Безвкусная, нестиранная одежда. Неуместные украшения. Неумело-блядский макияж. Всем этим она довольна.       А запах. Вы представляете ее запах? У каждого человека он свой, какой бы парфюм ни перекрывал его: то это нечто землистое, то нечто ягодное… Она же пахнет цветами. Букетом фиалок, на который помочился проходивший мимо алкаш. Каждый раз, когда мне приходится дышать с ней одним воздухом, мне кажется, что я задыхаюсь: эта приторная сладость, разбавленная кислятиной и теплом человеческого тела, поневоле заставляет представлять рядом с собой трупную яму, усыпанную погребальными венками. По крайней мере, я знаю, куда бы я сбросил эту тварь, если бы сам ее убил.       — А еще я сегодня… А еще так… а еще этак… — заливается она своим высоким голоском, втягивая голову, отчего на некрасивой, не женственной серой шее, под подбородком, собирается зоб. Она всегда говорит о себе. Ей всегда все смешно, потому что у нее просто нет чувства юмора. Я снисходительно кошусь в ее сторону, чтобы поддерживать зрительный контакт, но вместо темных, испещренных капиллярами глаз, натыкаюсь на вдавленную переносицу, потом на непропорционально широкий кончик этого самого носа, потом на жабий рот, усеянный кривыми желтыми зубами…       Мне кажется, где-то внутри себя я уже опустошил свой желудок множество раз. Но я нахожу в себе силы произнести:       — Так мы будем делать фотосессию или нет?       Она кривляется, демонстрируя какие-то обезьяньи ужимки, но мы наконец-то приступаем к тому, ради чего и собрались здесь.       Действительно, где спрос, там и предложение. Мне остается лишь нервно мыть руки снова и снова, а потом обжигать спиртом горло, потому что мне кажется, что уже все в этой квартире пропитано сальным цветочным душком.       Когда ее снимки оказываются в сети, люди восхваляют ее. Они очарованы ее невинным личиком и большими оленьими глазами. С фотографий она улыбается мило и застенчиво, сидя с ровной спиной и сложив руки на коленях.       В ладонях у нее лежит фиалка. Но никто никогда не узнает, где я добыл этот реквизит.