Наши лучшие чувства

      — Я люблю тебя.       — Нет! Нет! Нет!       Она кричала, отрицая мои слова, мое присутствие, мое существование. Сидящая на полу в углу — она плакала, но без слез. В эти моменты ее глаза принимали удивительно яркий желтый оттенок и словно начинали светиться изнутри. Ради того, чтобы еще раз увидеть их, я готов был бесконечно разбивать ее усталость и колоть ее в самое сердце — тогда она поднимала голову и глядела на меня, убивая измученным и ненавидящим взором.       — Я люблю тебя. Ну же, посмотри, как мы живем… У нас прекрасный дом, и мы словно одни на всем свете. Ты больше ни в чем не нуждаешься, как и твоя семья. Я принадлежу лишь тебе и навсегда останусь с тобой.       Она не хочет, чтобы я навсегда оставался с ней. Снова смотрит на меня, и я вижу, как двигаются у нее желваки — совсем по-мужски. Ее ненависть причиняет мне боль и заставляет что-то сжиматься внутри, но я почти привык к этому чувству. Почти жду его. Каждый раз, когда я довожу ее до крика, я чувствую нас по-настоящему близкими.       — Ты угробил мою жизнь… Угробил любовь… Почему ты просто не отпустишь меня?! Ты трус и лицемер! Эгоист! Делаешь меня своей вещью! Самовлюбленное чмо… Ты уже давно ничего для меня не делал! Мы ни в чем не нуждаемся, потому что я ничего не прошу! Но это не значит, сука, что ты не должен делать для меня хоть что-нибудь!       Она всегда так ловко переходит с возвышенной и красивой ярости на брань. И когда она перестает сдерживаться, становится еще хуже. Она подробно объясняет, почему я трус и почему лицемер, почему эгоист и много других «почему». Она вспоминает каждый проступок, который я совершал. Она вспоминает каждый удар, который я ей наносил намеренно, со злости, потому что за что-то был обижен и за что-то ненавидел ее. У нее феноменальная память — на плохое и на хорошее. Она не забывает добра и не прощает боли. Она — мои личные весы Страшного Суда. А я — не помню зла, которое она делала для меня. Не помню своих обид. Но я не помню и годовщины нашей свадьбы, и Дней Рождения ее близких, и даже того, что она просила меня съездить на могилу отца. Мой мозг обладает удивительной способностью помнить только моих врагов, коих было немного, и имена женщин и мужчин, с которыми я ей изменял когда-то. Иногда мне кажется, что она читает мысли: мы условились не вспоминать о прошлом… Но ведь я сам не выполнял это условие, верно? И теперь она отвечает мне тем же маленьким обманом на мой обман.       — Я делаю для тебя все, что ты хочешь… Прости меня, пожалуйста… — шептал я. Кажется, у меня было виноватое лицо — спустя пятнадцать лет я наконец выдрессировал свою мимику в угоду ей. Просить прощения — научился немного раньше.       — Если я так мешаю тебе, что ты предпочитаешь просто все игнорировать, почему не свалишь наконец к какой-нибудь очередной шлюхе?       Я поневоле угрюмо вздыхаю, оскорбляясь. Ну, милая, зачем ты говоришь мне о каких-то шлюхах, если их давно нет в нашей жизни?       — Или это я для тебя шлюха? — и она ядовито усмехается. И снова она намекает на мое обращение с ней: я начинаю говорить о том, что жизнь с ней подобна ходьбе по минному полю и бегу по лезвию бритвы, но она злится лишь сильнее и парирует это тем, что я считаю ее умалишенной. А потом добавляет, что это я свел ее с ума. Что я изведу любую. В мирные времена мы даже шутим, что мне стоит отрастить бороду и выкрасить ее в синий цвет…       — Я тебя люблю, — шепчу я ей в конце на ухо. Она тихо всхлипывает у меня на плече, а у меня дрожат руки. Она мотает головой, отрицая мои слова, мое присутствие, мое существование — и бьет меня кулаком по груди. Однажды мое сердце остановится от этих ударов, сбив ритм. Но до тех пор мы будем упиваться нашей ненавистью. А она будет знать, что я не вру, признаваясь ей в любви. И до тех пор — это самое жестокое, что я могу с ней сделать.