Связанные

***

      Как хочется уснуть.       В последние дни ощущение усталости и тяжести в теле не проходило. И я давно уже разучился спать крепко, отбросив лишние мысли и злободневные события своей преунылой жизни. Жизни, хех. Если можно назвать жизнью нахождение в вонючей серой клетке. Еще пару лет и, мне кажется, я в самом деле буду называть это место, исполненное страхом за жизнь, домом.       Что-то происходило вокруг, но я не мог понять что. Почему за последнее время столько людей вывезли вперед ногами...? И этот гнетущий, пропитанный каплями пота и крови воздух в собственной камере будто сгущался и заставлял задыхаться. Наверное, будь я здесь недавно, меня бы уже стошнило, но, к сожалению или счастью, я уже пронизан этим стойким запахом с ног до головы.       Однако сейчас меня волнует не это - только твердое чувство, будто грядут перемены. Хах, да разве здесь когда-нибудь что-нибудь меняется?! Небо сменяет свои оттенки, ветер - направление, сезон сменяется другим, но жизнь в тюрьме не меняется по определению. Одни уходят, на их место приходят другие, когда-то со своими мыслями, со своей историей, когда-то кем-то любимые и уважаемые. Но в этом месте люди сливаются в однородной серой массе, если, конечно, им повезет слиться. Здесь ты никто, и зовут тебя никак. Никому не интересное безликое подобие Homo Sapiens, облаченное в засаленную смирительную рубашку, - вот как тебя видят защитники закона и правопорядка, вот как тебя видят твои же сокамерники. Так что, нет, при всем желании, в тюрьме в ближайшие сто лет вряд ли что-либо изменится.       Тем не менее тревожное ощущение неизвестности и страха перед будущим не проходило, равно как и заплутавшие где-то в пучине моего сознания мысли не находили выхода.       Я по обычаю своему лежал на кровати, стачивая грифель карандаша о лист повидавшего виды блокнота, в попытках отстраниться от закамерной шумихи: возмущенных воплей и мата. Как вдруг в камерах стало тихо и до меня донесся уверенный стук милитаристских берцовок. Не поднимая взгляда, я заранее знал: это молодой парень - контроллер или, может, постовой - и, без сомнения, по мою душу.       Кстати, читатель, я не говорил, но пишу я куда грамотнее и интеллигентнее, чем говорю. Наверное, поэтому я все еще не слил это в унитаз, дабы не забыть человеческого языка, да и не сдохнуть со скуки. - Добровски, на выход! - донесся командный мужской голос.       Пришлось отвлечь себя от писанины и присесть на влажную от пота кровать. - Что опять? - спросил я человека, стоящего по ту сторону решетки, все еще не поднимая взгляда. - Без вопросов, давай на выход, - ответил он все в той же манере. "Хм... новенький?" - задался я вопросом и сразу же посмотрел в его сторону.       И был прав, этого парня я раньше здесь не видел, зуб даю. Убрав блокнот и стертый почти под ноль карандаш в карман рубахи, я лениво встал с кровати и подошел к решетке. - Эй, Марек, снова идешь подтирать задницы чушкам-петушкам? - раздался насмешливый возглас из соседней камеры. - Лучше помалкивай, Каледа, пока что-то похуже не достигло твоей собственной, - равнодушно процедил я. - Развернись и скрести руки сзади, - приказал надзиратель.       Я так и сделал. Мои сокамерники с любопытством смотрели на меня, пока я стоял как провинившийся щенок.       Щелк. Еще раз. Знакомый звук железа, не перестающий звучать в моей голове уже добрый десяток лет. Я обвел комнату глазами, будто предчувствуя, что попаду сюда еще не скоро. Откуда это предчувствие? На меня кроме глаз сокамерников смотрели блеклые бетонные стены, которые когда-то носили слой синей краски, но к настоящему моменту практически потеряли цвет. Три двухъярусные железные кровати разместились наискось от входа. У противоположной от меня стены - сортир и раковина. Ничего примечательного, только стенка у последней обложена мелкой белой плиткой, изукрашенной фаллическими образами и женскими гениталиями вперемешку с тюремными мотто. А вот ближе к выходу стояли деревянная скамья и стол, за которым мы иногда ели или мерились силой. На этом перечень можно и закрыть. Большинство времени в камере зеки проводят у себя на нарах. Если поднять голову, то можно увидеть небольшой компактный "Daewoo" - единственная отрада, подаренная моей матерью. Радиоприемник было не протащить, а вот телевизор вполне. В общем-то, именно черный ящик помог мне отладить отношения с первыми сокамерниками и обеспечил мое существование как у Христа за пазухой на долгие годы вперед. Закон первый: у кого телек, тот и главный. Никому не хочется терять единственную связь с внешним миром. Впрочем, сейчас он был выключен, так что повисшее молчание ничто не нарушало. "Козлы, хоть бы пару подбадривающих слов на прощание кинули, - думал я, - никакого толка с этих новичков". - Я скоро вернусь, не скучайте, - сказал я, наконец.       Новичками я назвал их, конечно, грубовато. Помимо меня в тройничке сидели еще четверо. Один из них заехал в хату недели три назад, сразу после вынесения решения суда. Вагнер - так мы его стали называть с первой ночи пребывания его с нами, когда я вполне смог различить нотки оперной драмы в его едва ли сознательном тенорском храпе. Впрочем, во всем остальном он не очень-то преуспевал, поэтому большого внимания не стоит. Еще один паренек, сидевший по статье 158, - Барыга - вполне говорящая кликуха. Сидит полгода, но за это время мы обменялись с ним не более чем парой фраз типа "сри быстрее" или "где мои сигареты". Интересно, что у меня даже не возникало желания его разговорить: он вообще владеет языком речи? Третий и, пожалуй, единственно адекватный - это Саня. Обычный мужик с обычной судьбой и самой заурядной статьей, и до вечерних бесед охотлив. Этот факт, надо сказать, спасает. Четвертый экземпляр - Петр Афанасьич. Его возраст неподобающе огромен для пригодности жизни в тюрьме, и тем более неподобающим становится нахождение его в одной камере с полудурками (я не в счет), хотя первый факт мало кого интересует. Его никто не беспокоит, помимо разве что его остеоартроза. Сидит 5 лет и 7 месяцев (знаю только потому, что он без конца бубнит это себе под нос), но в тройничок перевели 9 месяцев назад, в связи с осложнениями по здоровью (а эту информацию я выведал у кума).       Решетка закрылась у меня перед глазами, оставляя знакомую, почти родную камеру в недосягаемости. - Мы ведь не в санчасть идем, так? - снова задал я вопрос, но встретил только упорное молчание. А это не сулило ничего хорошего. К моему надзирателю по ходу присоединился еще один, в итоге я шел между ними, не смея сделать и шага в сторону. "Неужели вызывает штаб? - думал я. - По делу о досрочном освобождении? Я скоро окажусь на свободе? Или здесь что-то другое?"       Мы все шли. Дорога до места моего назначения казалась незнакомой и долгой. Обычно эти ребята бывают более сговорчивые, но сегодня из нас троих поговорить тянуло только меня. Хех, впрочем, я слишком увлекся. Мы остановились. Тот лейтенант, что был сзади, обошел меня и постучался в железную дверь. Еще пара секунд, и все встанет на свои места.       Дверь открылась, и я вошел в помещение, настолько освещаемое солнечным светом, что у меня резко защипало в глазах. - Оо, Марек, добро пожаловать, заходи, устраивайся, - оперуполномоченный встретил меня со своей стандартно деланной улыбкой и псевдорадушием. - Здравствуй. Ты сегодня навеселе. Мне пора начать беспокоиться? - наконец-то разглядев знакомую фигуру, я заговорил. - Никаких беспокойств, если будешь сотрудничать со мной. "Хах, вот гад. Что за разыгранное гостеприимство", - мне казалось, я даже улыбнулся, подумав об этом.       Сколько бы мы не общались, я никогда не доверял куму. Чего стоит одна его наглая рожа. Я знал, что с ним всегда можно договориться, если у тебя есть несколько кусков. Я преуспел в связях с администрацией, но я всегда оставался на чеку. Этот засранец не так прост, как может казаться. - На что я тебе так понадобился? - продолжил я. - Для начала присядь. Сними с него наручники, - приказал он лейтенанту, - оставь нас. - Вы уверены? – с осторожностью спросил парень.       Но опер ничего не ответил. Одного кивка в сторону двери было достаточно, чтобы юноша быстро удалился отсюда. Тем временем я уселся на пододвинутый мне навстречу стул. - Недавно в тюрьме? - задал я очередной вопрос. - Стажируется. От этих новоиспеченных только головной боли больше. Думают, если дядя майор, то дела на мази, а как тюрьму увидят, так сразу тише воды, ниже травы. - Да ладно? Племянничка пристроил? - мне стало весело, и я неожиданно для себя расхохотался. - Слюни подбери. Тронешь его хоть пальцем - и я обещаю тебе - будешь гнить здесь до последнего издыхания, - голос приобрел угрожающий тон. - Ты когда-нибудь видел, чтобы я нападал на смотрителей? Я, по-твоему, кретин? - Нет. Ты хитрый лис, который хорошо устроился на моей шее. Но я тебя не для этого вызвал, Марек.       Я посмотрел ему в глаза и в них задержался. Пока мы мило болтали о его племяннике, я уже обдумывал возможный контент разговора и его исход. Настрой у майора юстиции был, мягко говоря, не бодрый. В глазах читалась усталость, но и азарт. Этот взгляд не хранил ответа на мои вопросы, этот взгляд был требовательным и устремленным. "Что я могу знать такого, что тебе так нужно?" - подумал я про себя. - Дело такое, - вероятно, заметив мою напряженность, заговорил он, - ты даешь мне информацию - мы с тобой продолжаем дружить. "Продолжаем дружить... ты хочешь сказать, что может быть и другой вариант?" - Ближе к делу, кум, - поторопил я его и положил локоть левой руки на стол, дабы показать свою открытость и готовность выслушать. - Есть ли у меня причины подозревать тебя в деле Козыря? - нахмурив брови, спросил, наконец, он. - В деле Козыря? А что с его делом? - Ты ведь присутствовал в тот день. Что ты видел? - В столовке подавали хавчик. Он сидел за соседним столом со своими дружбанами. Все было спокойно, пока у него не начались спазмы. Он стал жадно глотать воздух, задыхался. После он упал на колени и начал драть себе шею. Потерял сознание. Потом пришли санитары, его унесли... я не видел из-за толпы народа. Нас сразу разогнали по камерам, несколько человек задержали для допроса. Это все, что я знаю. - Даа, - опер начал гладить свою щетину, но после руки его застыли, а взгляд приковался ко мне. - Это было отравление, Марек. "Отравление. Ну, конечно, симптомы вполне подходят". - Была проведена экспертиза. В его организме обнаружили морфин. Смекаешь, где в тюрьме можно было достать его?       Морфин хранился в санчасти как болеутоляющее, анальгезирующее средство. Вмиг я понял, к чему клонит опер. Я снова поднял взгляд: - Ты же знаешь, меня не допускают к лекарственным медикаментам. Я занимаюсь лишь промывкой и перевязками и то под строжайшим наблюдением. Это не я. - Я не говорю, что ты убил Козыря, вряд ли ты вообще стал бы убивать его, учитывая ваши отношения. Но я думаю, ты мог с легкостью достать его для кого-то. И не обязательно, чтобы этот кто-то говорил о своих намерениях. - Я еще раз говорю, я тут не причем. Я не притрагивался к сейфу и пальцем.       Разговор стал еще более напряженным. Я чувствовал это кожей. Оперу не нравился такой расклад вещей. Очень не нравился. - Знаешь, что еще мне показалось странным? У вас ведь были хорошие отношения с этим парнем. Но пару недель назад ты прерываешь контакты с ним, а после этого инцидента даже не пытаешься выяснить причины его смерти и найти виновных. Не похоже на тебя, не находишь? - У нас были чисто партнерские отношения. Я платил ему и, осмелюсь заметить, довольно прилично. Мы не были друзьями, кум. - Почему ты прекратил с ним общаться? - Срок договора истек. - Договора? - Да, нашего договора. Теперь мне не к чему его покровительство. - Какие бы отношения вас не связывали, не думаю, что ты бы спустя столько лет так хладнокровно порвал бы с ним. - Да, но при этом ты искренне уверен в моей причастности к его убийству.       Наступило минутное молчание. Я обнаружил его замешательство. Он, безусловно, надеялся вытрясти из меня хоть какую-то зацепку, но, обнаружив свое бессилие, оказался уязвим. Он зашагал вдоль и вперед по комнате, вероятно обдумывая план действий. - Значит, ты узнаешь, кто за этим стоит, - сказал он, - ты выведаешь у приятелей информацию, которая бы указала на возможных соучастников, а после и убийц. - Откуда такая уверенность, что я стану этим заниматься? Что, если я откажусь? Что тогда?       Мужчина, слегка постукивая поочередно пальцами по столу, опустил на секунды взгляд, затем, сделав паузу в своих телодвижениях, заявил: - Ты же не настолько глуп, чтобы выбрать второе, правда? - А я настолько глуп, чтобы копать под братву? – возмущенно спросил я. - Мне сидеть осталось считанные дни, я не хочу быть убитым из-за смерти какого-то парня. Если меня раскроют - мне крышка. - Ты будешь под моей защитой. - Под твоей защитой? Козырь тоже был под твоей защитой! Это не слишком ему помогло! – я встал с некогда удобного стула и тоже засеменил ногами. - Если бы он и я тебя не крышевали, ты бы уже давно сдох за эти десять лет заточения. Скажи мне, что это не так, Марек, ну? Мало того, что я позволяю тебе называть меня кумом, выделяю для тебя приличное место в лазарете, устраиваю в трехместную камеру с нормальными людьми, так ты еще отказываешься мне помочь в расследовании дела об убийстве человека, который твою жалкую задницу покрывал. Крылья на свободу расправил, боец? Ну, ничего… если тебе не хватило десяти лет, у тебя будет время все хорошенько обдумать в карцере. О досрочном освобождении можешь и не мечтать.       Дело пахнет жареным.

***

      Кира держала в своих хрупких ладонях клочок бумаги, который носил красиво выведенные каллиграфическим почерком буквы: «Я не смогла дождаться тебя, прости. С Адамом что-то стряслось, и я вынуждена была уехать домой. Позвони мне, как освободишься. Я заберу тебя. Алекс».       Она внимательно изучила содержимое записки и одним движением руки смяла утратившую смысл бумагу. «Никаких лишних слов, по которым можно было бы догадаться о наших отношениях, Алекс», - подумала про себя девушка.       С одной стороны ее это успокаивало, но с другой - огорчало. Ей хотелось услышать что-то вроде «милая» в свой адрес или подпись «люблю, целую». Кира сразу замотала головой, чтобы уйти от нахлынувшей лирики чувств. Она понимала, что ее романтичность не всегда уместна.       Посмотрев по сторонам, она обнаружила, что в коридоре почти никого не было. Рабочий день в больнице подходил к концу. За окном светило солнце, и это заставило ее улыбнуться навстречу. Ей непременно хотелось оказаться на свежем, прогретом лучами весеннего солнца воздухе и вдохнуть новую жизнь полной грудью. Весна всегда ассоциировалась у нее с новой жизнью, с первоначалом. Она мечтала родить первенца весной: время, когда из-под снега прорывается первая травка, звон капели пробуждает ото сна, а на деревьях распускаются почки.       Кира нащупала в кармане пальто мобильное устройство и нажала в справочнике первое имя. Она решила не беспокоить подругу и просто отправить уведомляющее смс, чтобы та не торопилась. В конце концов, ей хотелось просто прогуляться по скверу и подумать о своем, чем она сразу же занялась, как только нашла выход из госпиталя.       Воздух оказался неожиданно свежим, а ветер игриво закутывался в волнистые пряди. Она уселась на прилегающую к госпиталю деревянную скамью, которую сразу же осадило несколько желтоклювых скворцов. - Подождите-ка, у меня где-то были семечки, - сказала она.       И на каменистую дорожку посыпались черные зерна, ударяясь и отскакивая в стороны. Птицы мигом накинулись на пищу: каждый пытался ухватить как можно больше, будто оставляя про запас. Кира невольно рассмеялась. Ее забавлял этот тихий диалог с природой. Она любила наблюдать за всем прекрасным и живым: от божьей коровки, прилетевшей на цветок, до детей, беззаботно играющих во дворе. К детям она вообще испытывала особо трепетные чувства и, наверное, не открой она в себе талант художника, работала бы воспитателем или учителем начальных классов.       И сейчас ее взгляд был прикован к молодой маме, кормящей грудью младенца. Девушка нащупала в своей большой сумке альбом и карандаш и принялась делать первые штрихи. Альбом она носила всегда и везде на случай, если нужно запечатлеть особо прекрасные моменты жизни. В целом все это были не более чем скетчи, недоработанные наброски, и тем не менее вдохновляющие на грандиозные работы, которые попадали сначала на холст, а после и на выставки. Правда, рисовать то, что ей самой хотелось на мольберте, удавалось крайне редко, ввиду отсутствия свободного времени. Даже сейчас у нее висел заказной портрет, который должен быть готов в считанные дни.       Она вспоминала дом: «Герда, наверное, наслаждается одиночеством: взбирается по шторам или строит планы по захвату аквариума с его обитателями», - думала она о своей лопоухой кошке.       Если бы не эти крохи, она умерла бы со скуки. В своей однокомнатной квартире Кира жила одна уже два года, с тех пор как недопонимание в семье переросло в невыносимый фарс. Благо, была работа, которая иногда вытаскивала ее из стен возведенной крепости, и она могла бывать в обществе культурных сливок города. Выставки, концерты, банкеты, презентации – вот что окружало молодую девушку последние годы, ну и, конечно, бесконечная работа над собой и самосовершенствование. Благодаря Алекс, точнее ее поддержке, она смогла достичь небывалых высот в карьере и была благодарна судьбе за счастье, подаренное ей на свое двадцатидвухлетие.       Последние штрихи в портрете были практически завершены: еще немного теней и ретуши, и можно было повязать работу красной ленточкой. Девушка поняла только по ее завершении, что слишком засиделась и не заметила, как застыли пальцы рук. Все-таки на дворе не лето. Она поднялась и пошла по направлению к даме. Маленький комочек, укутанный во фланелевый клетчатый плед, тихонько посапывал в заботливых руках мамы и, кажется, выглядел счастливым. Кира бесшумно положила лист возле женщины и поспешила уйти. Последняя сказала ей что-то вслед, но девушка была уже далеко и не расслышала что именно. Это уже неважно, ведь в кармане зазвонил мобильный, и она радостно ответила: - Привет, любимая.

***

      «Римма» послушно пикнула, как только ее владелица вышла из салона автомобиля. После тревожного звонка Оксаны Алекс совершала неоднократные попытки дозвониться ей и Адаму, но оба упорно игнорировали ее существование. Вот это действительно нервировало и до крайности раздражало ее. - Как сговорились, - отчитывающе бормотала она, ожидая прибытия лифта.       Наконец, двери открылись, и она нажала затертую кнопку «8», а чтобы уехать наверняка, нажала несколько раз. Девушка как никогда быстро нашла в своей сумочке нужный ключ, но, прежде чем провернуть его дважды в замочной скважине, обратила внимание на белые листы бумаги, оставленные в щели дверного проема. Когда она взяла их в руки, то среди квитанций по счетам, листовок с рекламой и прочей макулатуры обнаружила конверт. «Наверное, опять какой-то банк предлагает лучшие условия кредита», - была ее первая мысль.       Но как только она прочитала от кого это письмо — мягко улыбнулась. Впрочем, она не собиралась погружаться в чтение с головой, стоя у порога квартиры, и закинула всю охапку в сумку.       Непривычно для глаз было обнаружить тусклый, приглушенный свет в коридоре. Ввиду безмолвной тишины можно было подумать, что дома никого нет, а если попытаться крикнуть, то голос отразился бы эхом. Не обнаружив признаков жизни на кухне и в спальне брата, она поспешила в гостиную, но на полпути ее остановила возня в собственной комнате и пробивающийся лучик солнца сквозь щель створки. Все это показалось ей странным, ведь дверь в ее комнату всегда была закрыта.       Она толкнула ее до конца и застыла на месте. Перед ней предстал Адам в полуголом виде, прикрытый одним лишь покрывалом. Стоял он между кроватью и комодом совершенно растерянный, мокрый и... избитый?       Алекс слегка приоткрыла рот в попытке сказать что-то, но она даже не имела представления, что можно сказать в данной ситуации. Секундой позже девушка посмотрела вниз и увидела разбросанные по полу вещи интимного назначения: - Что т..ут происходит...?       Только теперь она оживилась и, бросив сумку на то место, где стояла еще секунды назад, медленными шагами подошла к парню: - Кто это сделал? - спросила она, протянув руки к его лицу, задевая мелкие ссадины подушечками холодных пальцев. - Я подрался... в школе… ээ... то есть в институте, - с трудом ответил парень и встряхнул головой, так что капли воды, оставшиеся на длинных волосах, слегка задели ее, - извини. - За что конкретно ты сейчас извиняешься, могу я узнать? - спросила девушка, все еще не отводя взгляда. - За все, - его густые ресницы почти коснулись впалых щек, а голова опустилась, приобретая виноватый жест. - Садись, я сделаю тебе перевязку, - наконец, сказала она, - стоило просто набрать меня и спросить, где лежит аптечка, а не устраивать в моей комнате погром. - Прости, мне очень жаль, - ответил он, усаживаясь на постель. - Хватит извиняться, мне от этого, знаешь ли, не легче, - сердито ответила та и достала из-под кровати металлическую коробочку. - Тебе не обязательно со мной возиться, и так заживет. - Заживет, но с моей помощью быстрее, - сказала Алекс, открывая сейф с медикаментами, - тебе следовало бы позвонить Окс, она за тебя переживает, между прочим. - Перестань, - выдохнул он.       Алекс покачала головой: - Это ты перестань вести себя как маленький капризный мальчик. Оксана любит тебя, пора бы уже это понять. - Я тоже ее люблю. - Я не об этом. Ее чувства к тебе уже давно переросли стадию дружеских, разве ты этого не видишь?! - спросила она. - Ты всегда хорошо понимала чувства других людей. Меня всегда удивляла в тебе эта черта, - ровным тембром произнес Адам.       Алекс не нашлась что добавить к сказанному и решила, до поры до времени, оставить эту тему. Она взяла немного ваты и, обмочив ее в спирте, протерла руки. А после открыла другой бутыль с жидкостью, чей запах отличался, но был ничуть не лучше предыдущего. - Это перекись водорода, - пояснила она, - ее наносят для предотвращения роста бактерий и гниения кожи. Можно использовать любой другой антисептик, - и приступила к процессу. - Только потом делается перевязка или накладывается пластырь в случае неглубокой раны. Сильно глубоких я у тебя не нахожу: только гематомы и царапины. - Ну, конечно, меня же не дырявили ножом, - прокомментировал парень.       Он ехидно ухмыльнулся, что вызвало негодование Алекс. Иногда ее брат казался ей маленьким, глупым и беззащитным, несмотря на то, что в этом месяце ему исполнялось восемнадцать. «Эта моя вина, - думала она, - я научила его многому, но не научила как выживать в этом суровом мире. Единственное, что у меня получилось отменно, так это вырастить из него хорошую хозяйку». - Угх... ай, - зашипел парень. - Прости, я сделала тебе больно, - как и раньше, она осторожно подула на щиплющий участок кожи.       Вопрос, волнующий ее последние месяцы все еще оставался открытым. Как она может оставить его одного и уйти в другую семью? Он ведь и двух дней не сможет прожить без того, чтобы не вляпаться в неприятности. Ему нужен человек, который бы присматривал за ним так, как это делала она последние десять лет. Кто-то, кто дарил бы ему всю свою любовь и ласку. Оксана. - С этим покончено, - наклеив последний пластырь, она отвлекла себя от навязчивых мыслей и приступила к ощупыванию худого тела, откровенно говоря, даже не тела, а костей, торчавших из-под прозрачно-жемчужной кожи. - Переломы, вывихи есть?       Адам отрицательно покачал головой: - С твоим аналитическим складом ума тебе стоило пойти по стопам отца, не находишь? Мне кажется, из тебя получился бы отличный врач: хирург, например, или патологоанатом еще круче... - зарядил он. - Остановимся на этом, - прервала его Алекс. - Нет, не нахожу. У меня не было совершенно никакой возможности ни поступить, ни учиться в МЕДе, ни благополучно окончить его.       Уголки губ парня опустились. Его внимание почему-то привлекла старая болячка на коленке, которую он стал расковыривать с завидным усердием.       Конечно, не могла, ведь в ее жизни появился приблудившийся птенец, которого надо было кормить, одевать, собирать в школу, давать все необходимое, не оставляя себе и жалкой толики. Раны, что на поверку были снаружи, казалось, расширялись, углубляясь внутрь, зудя и разъедая кости. От чувства сожаления он не мог избавиться долгие годы, равно как и от этой едкой боли. Все физическое не шло ни в какое сравнение с тем хаосом, что был в его голове и сердце. Он и сам не мог до конца понять что это. Не отделял одно чувство от другого, первую мысль от второй. Это были разорванные мелкие нити, соединившиеся в едином потоке движения и трансформации. Он никогда не ощущал себя целостным, законченным, хотя Алекс дала ему все, о чем мог мечтать простой ребенок. С каждым последующим годом он ощущал острую нехватку чего-то очень важного в его жизни... возможно, в нем самом. За это и за то, что он настолько слаб, чтобы разобраться даже в себе, он и корил себя. - Эй, перестань. Тебе мало настоящих болячек? - от мыслей отвлек мягкий голос и нежная ладонь, прикоснувшаяся к коже щеки.       Ярко-изумрудные глаза, казалось, видели самую суть, задевали сердце. Адам понял, что без ума от своей сестры. Всегда был. Ее порой строгие, но такие нужные слова, теплая поддержка, добрый взгляд: все это делало его счастливым. Наверное, будь он один в комнате, он мог бы расплакаться прямо сейчас. - Что теперь? - заговорил он, наконец, чтобы развеять свою сентиментальность. - Теперь ты одеваешься, и я везу тебя в больницу. - Что?? - возмущенно спросил он будто ему дали затрещину и подорвался в сторону двери. — Я никуда не поеду, тем более в больницу! - Адам, прекрати, - девушка последовала за ним, чуть ли не спотыкаясь о влачащийся за парнем плед. - Ты ведешь себя как маленький! Нужно убедиться, что твои кости целы и не повреждены. Это обычная процедура!       Она нагнала его в коридоре и загородила собой путь. Но это не особо помогло, так как парень с легкостью протиснулся вдоль стены: - Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. А еще я хочу спать, - раздраженно сказал он, разведя руками, и показательно хлопнул дверью прямо перед ее носом.       Алекс немного постояла в раздумьях, но после все же осмелилась войти. Она обнаружила его лежащим на кровати, укрытым с головой мягким белым облаком. Это одеяло Алекс когда-то подарила ему на новый год. Девушка присела рядом и грустно посмотрела в его сторону: - Что ты будешь делать, когда мы с тобой станем жить порознь? - Ты о чем? - спросил он, вынырнув из-под одеяла, будто черепаха из панциря. «Все ясно. Он даже никогда не думал, что этот день может наступить», - подумала она про себя. - Ни о чем. Просто... ты такой несерьезный, - кое-как она нашла ответ. - Ну, извините, - сказал он.       Алекс улыбнулась и потрепала его макушку. - Ахахахах, ой, больно. Мне нельзя смеяться, - закряхтел парень. - Поспи немного, хорошо? - Да.       Алекс коснулась губами холодного лба и уже было закрыла за собой дверь, как вдруг поняла, что она упустила очень интересную деталь: - Адам, почему ты совершенно голый стоял посреди моей комнаты? - Я принимал душ. Я довольно часто хожу нагишом, когда остаюсь один дома, если ты об этом, - ровно ответил он. - Аааа.. - И сплю я тоже голым, - прервал он ее на полуслове. - Ясно, - коротко ответила та и тихо закрыла за собой дверь. «Серьезно? Как давно он спит голым?"       С тех пор, как Алекс ушла в свой заслуженный отпуск, прошло уже две недели. Теперь, когда она сказала себе, что нужно больше уделять внимания близким людям, она обнаружила, что многих вещей о своем брате, которые на первый взгляд могут показаться мелочью, она не знала. Иногда ей казалось, будто она упускает что-то важное в нем. Раньше Алекс могла предвидеть почти каждый его шаг, дать объяснение его поступкам или действиям, понимала мальчика еще до того, как он открыл свой рот. Но с тех пор многое изменилось. Она все также видела перед собой светловолосого улыбчивого парня, но его взгляд изменился, хотя глаза и сохранили небесный оттенок. Она больше не могла его предугадывать, и, наверное, даже не знала, чем он живет и дышит. Работа настолько занимала ее, что она позабыла о собственной семье.       Алекс вернулась в свою спальню и, усевшись на кровать, закрыла лицо руками. Ее длинные аккуратные пальцы прошлись по лбу к вискам и опустились вниз. Она посмотрела на царивший в комнате кавардак. - Боже, какая нелепость. Я думала, что сгорю от стыда, - говорила она себе.       Через минуту она уже убирала свои вещи на место, подумывая о том, что себе мог напридумывать восемнадцатилетний парень. Как хорошо, что он не стал задавать лишних вопросов.       Она должна сказать ему. Должна сказать ему, что любит девушку. Сказать о том, что у них будет ребенок и о том, что Алекс переедет жить к ней рано или поздно. Она не могла больше молчать, это походило на пытку. Но она все еще обдумывала способы, как сделать это более деликатно. Они стали настолько далеки друг от друга, что она боялась сказать три простых предложения, потому что совершенно не представляла, как он может отреагировать на ее слова. Алекс всегда все держала под контролем. Только так она могла выжить, ни на кого не полагаясь, кроме себя. Теперь она утратила эту силу. Не знала она точно, в возрасте ли тут дело или в появлении в ее жизни любви: большой и светлой, как она думала. В любом случае, все это сыграло с ней злую шутку. И она впервые чувствовала себя неспособной отвечать за свои поступки. Она трусила.       Ящик комода закрылся. Девушка привстала и поймала свое отражение в зеркале. Затем ее взгляд переключился на фоторамку, стоящую подле нее. Трудно сказать, сколько лет этой фотографии, но она определенно была старой. На ней маленький мальчик читает книгу, а светловолосая юная девушка на что-то указывает и поясняет, должно быть, значение слова. Оба они сидели на студенческой кровати Алекс, в тогда еще принадлежавшей ей спальне, выполненной в нежно-абрикосовых тонах. Ныне эта комната в их квартире стала гостиной. Кажется, будто еще вчера она учила Адама читать по-английски. «Подумать только, как неумолимо бежит время...» - отметила про себя девушка и улыбнулась, оценив свои светлокурые кудряшки.       Тогда все было просто и искренне. Самые чистые, нежные чувства родились в них заново. Наверное, они никогда не были так счастливы, как десять лет назад, когда нашли друг друга.       Момент ностальгии прервал звук мобильного. Она повернула голову в сторону раздражителя: сумка так и осталась на том месте, где ее бросила Алекс. Телефон звонил долго, несмотря на продолжительные поиски его в бездне самых необходимых вещей в сумочке каждой девушки. Наконец, она посмотрела на экран: номер был незнакомый. И все же Алекс рискнула ответить, хоть и не практиковала подобные вещи. - Алло... да, здравствуйте.....Что? К..ак? В какой больнице она лежит? Хорошо, я уже выезжаю, - девушка судорожно сглотнула и почувствовала учащенный звук биения своего сердца. - Боже... Оксана, как же так... ?