Связанные

      Новый день наступил с первыми лучами весеннего солнца, теплым светом озарившим покои Киры. Несмотря на столь редкие выходные, она в очередной раз проснулась спозаранку, чтобы успеть закончить работу к полудню. Пробуждение оказалось легким, едва заслышав звук будильника, она тут же присела на кровати. В прежние времена это обернулось бы для нее закидыванием трезвонящей массы металла в дальний угол комнаты и еще получасовым забытьем на кровати, где она блаженно пускала слюни на подушку. Но в этот раз перспектива распластаться на постели, словно глазунья на сковороде, не вызвала в ней былого воодушевления.       «Алекс, наступит ли тот день, когда мы будем встречать рассветы вместе?» — предавалась она мыслям о любимой и поглаживала близлежащую, еще не потерявшую пышность подушку.       До конца отпуска оставались считанные дни, и Кира хотела провести их с пользой, а это значит — с Алекс наедине. Еще каких-то пару лет назад их отношения развивались столь стремительно и быстро, что иногда это ее пугало. Ведь не зря говорят, «огонь горит ярче перед тем, как погаснуть». В это трудно поверить, но даже такая девушка, как Кира, боялась потерять свою любимую. Она говорила себе: «Надо работать над собой и отношениями», ибо это тоже труд, плод которого тем слаще и богаче, что любимый человек привносит в твою жизнь нечто новое. Она работала над собой, она следовала своим же принципам, но, как только изъявила желание стать матерью, все изменилось. Каждый день стал камнем преткновения, который следовало аккуратно обойти, избегая неприятных последствий. Взять что угодно: будь то признание своим близким или же поиск биологического отца, да куча разных проблем, возникновение которых она не могла предугадать заранее. Время будто остановилось. И теперь она совсем запуталась, что же пугало ее больше: его остановка или его быстротечность?       «Почему так происходит? Наши чувства остыли или просто взяли передышку, чтобы разгореться с новой силой? А может, я преувеличиваю, и проблемы как таковой вообще не существует?» — спрашивала она себя.       Вероятно, винить стоит не столько чувства, сколько излишнюю романтичность, которая, несмотря на свою двадцатичетырехлетнюю жизнь, все еще цвела розовыми бутонами в ее сердце. Только в одном Кира не сомневалась: именно рождение ребенка позволило бы перейти их отношениям на новый уровень. Это было обоюдное решение, и сейчас, как никогда, его принятие казалось ей своевременным и хорошо обдуманным.       Звонок телефона заставил девушку оторваться от беспокойных мыслей и удобной кухонной софы, где она едва успела поднести к губам долгожданную порцию кофе: — Привет, — начала она, как только телефон вывел заученные наизусть цифры. — Здравствуй, доченька. Как ты? — бодро ответила женщина. — Все в порядке, мамуль. Как сама? — У нас все хорошо. Твой отец не отходит от телевизора, будто век его не смотрел. Когда он засыпает в своем кресле, я стараюсь тихо вытащить пульт из-под его руки и поставить на беззвучный режим, чтобы хоть отдыхал спокойно. И не дай Бог мне его выключить, тут же проснется, будет ворчать и снова таращиться в этот ящик. Боже мой, дочка, я столько лет прожила с ним под одной крышей, но только теперь поняла, почему он все время так раздражен. — Ах, мам, почему, когда я спрашиваю у тебя «как дела?», ты все время говоришь об отце? — Ну, я ведь живу с ним, трудно не говорить о человеке, с которым живешь бок о бок. — Ты говорила о нем даже тогда, когда его не было рядом. Не думаю, что, уйдя из дома полгода назад, он думал о тебе днями напролет, — голос Киры приобрел язвительный тон. — Кирюш, давай не будем сейчас об этом, — еле слышно произнесла Елена Леопольдовна. — А когда мы уже будем об этом, мам? И сколько раз я просила тебя не называть меня «Кирюшей» хотя бы в моем присутствии?! Ты же знаешь, что меня это злит! — голос резко оборвался.       Она поняла, что сейчас перегнула палку. В трубке никто не отзывался, и на некоторое время одним щелчком в сознании Киры вырубили свет. Темнота рассеялась спустя несколько секунд молчания, как только девушка решилась снова открыть глаза. — Прости меня… Иногда мне кажется, что мы специально делаем все наперекор друг другу, — переведя дух, она продолжила. — Может, вам вдвоем съездить в отпуск? Мне кажется, это укрепило бы ваши супружеские узы. Мы с Анной купим вам билеты куда захотите. — Кира, нам и тут неплохо. Скоро дачный сезон, навалится куча работы, поэтому… — женщина прервалась и тяжело вздохнула. — Ты права, сейчас непростое время для всех нас. А я… я просто хочу, чтобы все было как раньше. Мы уже слишком стары, чтобы начинать все сначала, поэтому стараемся держаться вместе.       Девушка тихо выдохнула: — Но вы не настолько стары, чтобы скрываться ото всех на своей даче и света белого не видеть. Как давно вы ездили куда-либо? Вспомни! Может, сейчас самое подходящее время все бросить и уехать? Я позвоню Анне, мы с ней это обсудим. — Можешь не утруждаться, — подхватила женщина, — Анечка вместе с Олешкой и Митей приедут к нам в гости в следующий четверг, так что у вас есть возможность увидеть друг друга лично. Мы с отцом зовем тебя и твою подругу присоединиться к ужину. — Ты… — коротко заключила девушка. — Что? — Ты хотела сказать, что на ужин зовешь нас ты, и мой отец тут ни при чем. — А-а, снова за старое. Знаешь, когда вы с Анной были еще девочками, Паша много работал и редко бывал дома. Но когда ему удавалось прийти пораньше, то все свое время он посвящал вам. Он всегда мечтал о сыне-первенце, но, к сожалению, у нас не сложилось. — Зачем ты мне все это рассказываешь? — неодобрительно отозвалась Кира. — Не перебивай меня, пожалуйста, — она выдержала короткую паузу и вскоре продолжила. — Так вот, на Анну он всегда смотрел с прищуром. Как на своего первенца, он возлагал на нее большие надежды. И к Анне с детства были предъявлены очень высокие требования. Даже слишком для девочки. Поэтому о том, где и на кого она хочет учиться, ее никто не спрашивал. Твой отец считал, что ей следует продолжить его дело, стать ученным и посвятить свою жизнь науке. В то время как в тебе он души не чаял: холил, лелеял. Ты была в самом деле его любимицей. Получала ли ты двойки или пятерки — все это было неважно. Тебя он растил себе на радость. В тебе он видел мать своих внуков. В тебе он видел ту, что подаст ему стакан воды, когда он будет не в силах встать с постели. Я не оправдываю сейчас все его действия и то, как страдала Анечка. Я просто объясняю тебе его логику. Это то, как его самого воспитывали. Конечно, он делал это не из плохих побуждений, он искренне считал, что так и должно поступать отцу. И, что бы я ни говорила, он никогда не прислушивался ко мне. Но сейчас он меняется. Не знаю, повлияли ли эти полгода, что он жил без нас, или же сказывается его слабое здоровье, но он меняется, Кира. Каким бы он ни казался суровым, ты все еще остаешься его любимицей. И, наверное, больше злиться на него должна Анечка, да и она не злится. И все, что я сейчас хочу, так это собрать свою семью за одним столом, разве это чересчур для тебя? Сделай нам, старикам, приятно и почти нас своим визитом. — Мама, ты знаешь, что для меня значит семья. И наверняка догадываешься, что я не потерплю никаких посягательств в сторону Алекс. Я не хочу, чтобы моя, пусть даже не официальная, жена чувствовала себя дискомфортно. — Дочь, предоставь это мне. Я уже начала потихоньку капать ему на мозги, — в трубке послышались отголоски смеха. — Так что, пожалуйста, приезжай вместе с Алекс. Передай ей, что я с радостью жду ее в гости. Да и твоя сестра… — О, Анна. Мы виделись с ней недавно, — перебила Кира. — Пересеклись в торговом центре около месяца назад и вместе с ее семьей забежали в блинную. — Странно, почему она мне об этом не рассказывала… — голос женщины казался немного обиженным. — Ну, может, потому, что это не так уж важно, — заключила девушка. — Мы неплохо общаемся, несмотря ни на что, поэтому не переживай. А с Алекс я поговорю, обещаю. Теперь извини меня, мне нужно выполнить срочный заказ. — Иди, милая. Заезжайте в четверг на машине. Я кое-что вам передам. — Я еще позвоню тебе. Целую. — Берегите себя, девочки.       «Что я говорила про неожиданности? Они не заставили себя долго ждать. Интересно, как отреагирует Алекс на предложение познакомиться с моим отцом?» — думала девушка, одновременно подготавливая кисти и акварель к работе.       Хоть и ненадолго, но Кира все же прислушалась к убедительной просьбе своей матери. Однако чувство тревоги после их разговора только усилилось. Она никогда не рассказывала Алекс об уходе отца из семьи после большого скандала, когда тот узнал о нетрадиционной ориентации своей дочери.       Почему она до сих пор не призналась? Просто не хотела громоздить еще больше проблем на чужие плечи, даже несмотря на то, что эти самые плечи она могла рисовать по памяти с ювелирной точностью. Девушка понимала, как повернул жизнь ее любимой печальный опыт с собственной матерью, и рассказывать о своих проблемах в семье — все равно, что сыпать соль на еще не затянувшуюся рану.       Нет. Ни при каких условиях она не стала бы говорить ей этого. Ведь Алекс, несмотря на свою внешнюю неприступность, обладает очень ранимой душой. В ее убеждениях и взглядах, за все, что происходит в жизни близких ей людей хорошего и плохого, она несет ответственность, и порой чувство вины может подолгу не отпускать ее.       Инструменты наконец были готовы, и девушка взяла в руки фотографию, врученную ее заказчиком в крафт-конверте. На обратной стороне конверта едва заметно было написано «Софи», и Кира поняла, что, по-видимому, обладательницу этой фотографии зовут именно так.       Работа предстояла не из легких. Обычно молодая художница бралась за портреты, выполняемые карандашом, но сейчас ей приходилось работать с акварелью. Это предполагало исключение различного рода ошибок, ведь накладывать краску нужно так, чтобы она оставалась почти прозрачной и в то же время не растекалась. Уверенная твердость руки Киры, выработанная долгими годами работы, была ключевым моментом в нанесении мазков. Конечно, она и раньше бралась за акварель, ей это безумно нравилось. Она работала бы с ней еще больше, будь на нее спрос. Однако люди по каким-то непонятным для нее причинам зачастую выбирали карандаш или масло. Облегчало задачу то, что рисовать следовало по фотографии, и здесь уже не было необходимости подбирать фон, позу или атрибуты самой. Единственное, в чем заключалась самостоятельность художника, так это в технике написания и выборе колора.       В противоположность себе Кира встречала много людей искусства, которые не любили выполнять общественные заказы. Они предпочитали использовать личное воображение, фантазию, свое ощущение пространства, времени и места. Писали ли они портреты, пейзажи, да хоть натюрморты — неважно, они воссоздавали в картине свою философию. Сама Кира считала себя абсолютно всеядной и не чуралась работать на кого-то. По крайней мере, здесь ей всегда платили. К тому же она вовсе не была сторонницей отшельнического образа жизни, ищущей вдохновение где-то на чердаке старого дома или на краю одинокого пирса. Ей нравилось кооперироваться с людьми, изучать их внутренние миры. Находясь с ними в непосредственной близости и тесном контакте, она научилась отлично понимать, чего хочет каждый. Девушка весьма быстро влилась в сферу фотографии, работая как с русскими, так и с иностранными агентствами. Ее вечно бодрое расположение духа, простой, но пробивной характер и не знающий никаких пределов альтруизм внесли большую лепту в стремительный рост ее карьеры.       Карандашный эскиз был почти готов, и Кира еще раз выверила параметры тела относительно фотографии. Это было крайне важно, потому как после нанесения акварели исправить работу станет практически невозможно.       «А я ведь ни разу не рисовала Алекс», — неожиданная мысль закралась в сознание, пока девушка увлеченно совершала широкие мазки кистью.       Были портретные зарисовки лица, но это совсем не то. Она никогда не рисовала Алекс во весь рост или даже вполовину, не рисовала ее прекрасное тело, которым так восхищалась. Почему? Не было достаточно времени? Маловероятно. Для любимой Кира всегда могла выделить пару часов в своем забитом графике. Может, дело в боязни, что красота тела ее возлюбленной станет достоянием общественности? Скорее всего. Зарисовки рук и глаз в затертом эскизном альбоме, пока Алекс спала, как Афродита, едва прикрывшись одеялом, — лучшее, что могла себе позволить художница. Ей вовсе не хотелось делить свою девушку с жадными взглядами очарованных незнакомкой людей. Кира не сомневалась, что нарисовала бы прекрасный портрет, возможно, даже шедевр. Но всякий раз она отметала даже малейшую мысль о подобном стечении обстоятельств.       «Нет, — вторила она себе, — только я могу видеть ее обнаженной. Я и наш будущий малыш, пока он будет сосать молоко из груди. И пускай хоть в этом я побуду эгоисткой».       Кира мягко улыбнулась в ответ своим мыслям. Поработав большой кистью для нанесения теней, она сменила инструмент на меньший и занялась прорисовкой деталей. Теперь ее интересовал только портрет. Взгляд скользил по холсту, повторяя движения кисти, и лишь иногда отрывался, чтобы оценить весь облик работы. Спустя пару часов основные штрихи были положены, оставались некоторые детали: доработать фон и расставить акценты. Ноги слегка затекли от долговременного пребывания в одном положении, и девушка посчитала не лишним сделать перерыв. Она с грустью посмотрела на почти невинную остывшую чашку и поняла, что сейчас жалкое подобие кофе едва ли придется по вкусу. В кухонном шкафчике она обнаружила практически новую медную турку.       «То, что надо», — отметила про себя девушка.       Пару лет назад она купила ее в Турции, где кофе является почти национальным достоянием. Так что в руках у нее была поистине настоящая «джезва». Кира подготовила все необходимые ингредиенты: мелкомолотый кофе, фильтрованную воду и сахар. Поставив турку на слабый огонь, она стала аккуратно помешивать любимый напиток, ожидая появления густоватой пенки. Но звонок в дверь прервал увлекательный процесс, вызвав последующий за ним вздох разочарования. — Оу, я ждала тебя к полудню, — Кира протянула руки к лицу возлюбленной и секундой позже поцеловала ее в губы. — Так получилось. Что это за запах? Ты варишь кофе? — поинтересовалась девушка, свободной рукой пытаясь снять ботинки. — Ах, да! Мне нужно на кухню! Ты раздевайся и заходи! — прокричала девушка и быстро скрылась за соседней стеной.       Пахло в квартире действительно чудно, но Алекс не спешила следовать запаху, равно как и снимать с себя пальто. Пройдя вниз по коридору, она вышла в просторную гостиную, которая мало походила на последнюю, скорее на арт-студию. Потому как первое, что открылось ее взору, — поразительно большое количество картин: одни висели на стенах, другие были сокрыты под старыми полотнами, стоя в закромах комнаты. Средь всего этого художества обращал на себя внимание главный мольберт, освещаемый пробивающимся сквозь жалюзи солнечным светом. Картина была свежей: чуть играющая переливами краска это выдавала. Алекс остановилась прямо напротив и с любопытством стала разглядывать ребенка, изображенного на холсте: голубоглазая девочка лет шести с потрясающе малиновыми губами и милыми, небрежно собранными в причудливые хвостики волосами. В целом картина была выполнена в тепло-бежевых и розово-синих тонах, идеально гармонирующих с тоном лица и ярким цветом глаз. Образ был очень мечтательным, под стать возрасту девочки, но в то же время она казалась довольно взрослой. Такой эффект создавали задумчивый взгляд и губы, уголки которых были сильно опущены вниз. Лишь легкая припухлость щек с тонкими растрепанными хвостиками по обе стороны и маленькие ручки выдавали ее возраст. — Только не трогай руками. Она еще не готова, — внезапный голос заставил Алекс резко обернуться. — Я думала, ты уже закончила, — сказала она, — это прекрасно, Кира. И холодные оттенки ничуть не портят облик детства. — Ты так считаешь? Я переживала, что сделаю из нее куклу. Хотя, по правде говоря, она и вживую выглядит как кукла. Смотри, — девушка протянула оригинал и снова указала в сторону мольберта, — тут еще нужно доделать фон: добавить бежево-желтых тонов, чтобы смягчить холод.       Но Алекс уже увлекли другие образцы, она снова обвела глазами комнату: — Эти картины — заказы? — Только часть. Завтра некоторые из них заберут, остальные возьмет галерея. Мне и самой надоело наблюдать такой беспорядок здесь, но ничего не поделаешь. — Может, стоит подумать о том, чтобы снять студию? — О нет, я не стану рисовать где-то еще, где не чувствую себя так же комфортно. Но ты не переживай, как только ты переедешь ко мне, я все здесь приберу, — Кира подошла ближе и небрежно обхватила руками шею девушки. Из-за невысокого роста, казалось, она повисла на своей любимой. — Но я не хочу нарушать здешнюю творческую ауру, — Алекс наклонила голову так, чтобы коснуться кончика носа подруги своим, и немного потерлась о него. — Почему ты не сняла пальто?       Вопрос оказался риторическим. В следующий момент Кира нежно коснулась ладонью щеки любимой, как всегда это делала, большим пальцем задевая уголок губ. Она поймала себя на мысли, что не может оторваться от них. Секунды томления и пленительных взглядов разорвал теплый поцелуй, когда нежность, рвущуюся из груди, стало невозможно выразить ни жестом, ни словом. Кира закрыла глаза в блаженстве. Как она жаждала этого. Алекс прижимала ее к себе, крепко обхватив хрупкую талию и не желая отпускать ни на дюйм. Но вскоре цепкая хватка ослабела, и ее правая рука скользнула чуть ниже, выбрав своим временным пристанищем бедро девушки. Долгожданному моменту уединения наступил конец с приходом Герды, которая, хорошенько отоспавшись, дала понять хозяйке, что любовь любовью, а обед по расписанию. Алекс, заметив отстранение своей любимой, лишь мягко улыбнулась. — С тобой я обо всем забываю, — почуяв пленительный запах кофе, Кира взяла комочек шерсти в руки, — нельзя доводить до кипения.       «Довольно двусмысленная фраза», — отметила Алекс про себя. — Как твой брат? — разговор продолжился на кухне. — Он уснул только под утро. Всю ночь просидел у компьютера, не желая разговаривать, — ответила Алекс, расположившись на красной софе. — Собираешься провести сегодняшний вечер с ним? — Нет. Я буду только мешать. Пусть он сам разберется с собой. Это тяжело, но в конце концов Окс жива и будет идти на поправку. Это самое главное. — Да, ты права. Он придет в себя, как только увидится с ней, — согласилась Кира, тем временем подготавливая все необходимое к столу. — У нас ведь куча своих дел, помнишь? В два часа мы встречаемся с Аркашей в кафе «Lounge», на Свободинном переулке. Потом с нотариусом. А после… — речь ее прервалась, и она принялась искать что-то в своей сумке. — Куда после? — в нетерпении поинтересовалась Кира, развернувшись к собеседнице и опустив две горячие чашки на стол.       Алекс достала слегка помятый белый конверт и вручила его подруге. Он был уже открыт, и та взглянула на адресата. — Это… это… он? — в изумлении спросила девушка. — Да. Вчера я обнаружила письмо в своей двери, но прочитала только этой ночью. — Значит, он вернулся… ты собираешься его навестить? — Мы собираемся, — утвердительно кивнула Алекс. — Что? — в растерянности спросила подруга. — То, что мы поедем к нему вместе, — девушка положила свою ладонь поверх руки Киры, — я должна вас познакомить. В конце концов это такой же важный для меня человек, как ты и Адам. Нужно же с чего-то начинать, — мягко улыбнувшись, она осторожно сделала первый глоток.       Ощущение неизбежности встречи заставило сердце Киры забиться быстрее. Значит ли это, что Алекс уже морально готова знакомиться с семьями друг друга?

***

      Громоздкие створки дверей широко распахнулись, поддавшись сильному толчку, и парень вмиг оказался на прилегающем к комнате просторном балконе. Солнце, казалось, было раскалено до предела, несмотря на то, что день до сих пор не вступил в законные права. Вчерашние сосульки на крыше превратились в звучные капели, а на земле, что ещё вечером была сокрыта под тонким слоем льда, появились первые проталины. Но даже приближение тёплого сезона не вызывало радостного трепета в его душе. Он закурил сигарету и посмотрел на начищенную до блеска машину, дарованную отцом на восемнадцатилетие.       «Всегда считал кабриолеты бабскими тачками», — Гил опустил веки вниз и резко оторвал фильтр от губ, высвобождая из груди скопившийся белый дым.       Его пробрал лёгкий холод. Неудивительно, ведь под собой он чувствовал только затёртый временем нейлоновый ковролин, а на себе — старые шорты, которые так любил надевать перед сном. Это был единственный предмет гардероба, в котором он мог позволить себе уснуть.       Парень немного съёжился и свободной рукой обхватил себя за талию — мнимая попытка согреться. Тёплые лучи солнца обманом увлекли его за собой, заставив без сожаления распрощаться с нежными объятиями простыней. Оставалось ещё полсигареты, и, казалось, каждый выдох снимал по кирпичику груза с его плеч. Он снова осмотрелся вокруг, но взгляду не за что было зацепиться. Бывает же такое.       Высокие ели, словно часовые, охраняли безмятежное спокойствие особняка. Будь он в том возрасте, что и маленькая Софи, в его глазах они казались бы огромным и непроходимым лесом, в котором можно затеряться. Отчасти поэтому ей запрещалось выходить за ограждаемую территорию дома. Мощёные тротуарные дорожки и огромные кустистые клумбы повсюду создавали ощущение, что их запекли в пансион благородных девиц. Этот большой и старинный дом находился на отшибе города, где, кроме них, в густом лесу никого не было: ни тебе друзей, ни надоедливого соседства. А если заорать во всё горло, твои крики будут слышны разве что мощным зелёным столбам, вздымающим свои стройные верхушки к небу.       «Отличное место, чтобы встретить старость и тихо подохнуть», — проскользнуло в юной голове, обрамлённой тёмно-каштановыми волосами, где небрежно спадающие пряди спросонья ещё не вернулись в своё привычное положение.       Мысли одна за другой увлекали возбужденное сознание парня, и он не заметил, как задымил фильтр. Слегка поморщась, он выкинул окурок в пепельницу и возвратился в свою комнату. — Чёртовы хоромы! Нахрен эта рухлядь сдалась отцу?! — сквозь зубы процедил он и, пнув ни в чём не повинную сумку, плюхнулся на кровать.       Распластавшись звездой, он уставился в потолок, а после осмотрел и стены. Слабый намёк на аристократизм обитателей этого дома заставил его хохотать. Он смеялся и потому, что мог просто смеяться. Вероятно, это необходимо было сделать с самого утра, чтобы вдохнуть новый день полной грудью. После такой занятной процедуры, убедившись в своём окончательном пробуждении, парень провёл рукой по лицу, будто успокаивая и приводя себя в чувство.       «Это ведь не Америка. Ты давно должен был смириться с этим, чувак. Так почему тебя всё ещё пугают эти стены?» — взгляд его стал серьёзным и отчасти хмурым.       В следующий момент он провернулся несколько раз, достигнув края кровати, и оставался некоторое время в подвисшем положении. Его рука, секундой раньше неподвижно свисавшая перпендикулярно телу, нащупала небольшую коробку под собой и осторожно потянула на свет. Старые конструкторы, машины, личные дневники, постеры были замаскированы тонким слоем пыли, но всё же вполне узнаваемы. Гил взял первый попавшийся плакат с изображением членов небезызвестной группы «Offspring». Как же он был рад, приехав сюда, узнать о возрастающей популярности этого рок-коллектива в кругах современных подростков, чему он, кстати, тоже немало поспособствовал. «Kings of Leon», «Nirvana», » Radiohead», «Alice in Chains» и «Soundgarden» — всё это, казалось, не так давно украшало стены типичной бруклинской квартирки. По размерам она была почти как вся его комната сейчас, не считая разве что ванной. Но ему с мамой всегда этого хватало. — Мама, — он произнёс слово, которое стали забывать его губы.       В руках у него была чёрно-белая фотография с изображением молодой девушки на фоне Нью-Йоркского метро. Она улыбалась так, как, наверное, улыбаются ангелы, озаряя светом и любовью всё, что её окружало. По левую сторону от неё стоял мальчик лет семи, неуверенно держа в руках новую гитару. Это был её подарок — самый лучший после того, как эта женщина подарила ему жизнь. — С добрым утром, братик!!! — в комнату ворвалась гроза этого дома и мгновенно заполнила собой всё пространство комнаты, казавшейся до этого не такой уж тесной.       Она вскарабкалась на ещё не остывшую кровать и принялась лихо топтать её своими маленькими ножками. — Софи, перестань. Не создавай здесь ещё большего беспорядка, — Гил протянул ей свою руку, чтобы та ухватилась и прилегла рядом. — Ну-у, братик, я так долго ждала, когда наступит этот день! Мне кажется, я даже не видела сны, — разочарованно отозвалась она.       Парню пришлось присесть самому. Он почти поравнялся с девочкой: — Это ведь хорошо. Значит, ты очень крепко спала, и у тебя останется больше сил, чтобы повеселиться сегодня.       Она улыбнулась, но потом её взгляд переключился на нечто другое. — Что это?       Гил совсем забыл, что не успел убрать личные вещи. Довольно опрометчиво с его стороны. Маленькая Софи уже держала в своих руках старую фотографию, и её лицо постепенно избавлялось от игривости. — Кто эта девушка? — продолжала она сыпать вопросами брата. — Это… — он немного помедлил, — это фея… очень добрая фея. — Фея? Разве они существуют? — Конечно, существуют. У всех детей они есть. Вспомни, ты ведь находила конфетки под подушкой, когда у тебя выпадали зубки? — Ага, — её вид приобрел некую настороженность, но и заинтересованность. — И я находил конфеты в детстве. — Тогда почему я её не видела? — стало понятно, что девочка усомнилась в правдивости такой версии. — Я бы тоже никогда её не увидел, но одной ночью я плохо спал. У меня что-то болело. И я случайно открыл глаза — тогда-то и увидел её. Она погладила меня по голове, поцеловала и подоткнула одеяло. Боль сразу же прошла, и после я спал крепко до самого утра. С тех пор мы с ней подружились и стали видеться чаще. — Ух ты! Как жаль, что я не видела свою фею! Как думаешь, она ещё придёт? — Вряд ли, — ответил парень, мягко улыбнувшись, — ты уже взрослая. Но, возможно, фея привидится тебе во сне.       Девочка загрустила. Её голубые глазки опустились, и она принялась ковырять подол сорочки своими маленькими ручками, аккуратно сложенными на коленях. Гил заметил перемену в настроении малышки и не мог оставаться безучастным: — Эй, Софи, когда ты вырастешь, обещаю, я покажу тебе свою фею. — Правда? — оживилась она. — Честное пионерское! — и парень сделал символический жест рукой. — Здорово!       Малышка кинулась на старшего брата с широкими объятиями, и тот в свою очередь с радостью их принял. Пока она висела на нём, словно медвежонок на дереве, он уже с сожалением думал о том, что не сказал ей правду, которая сама просилась сорваться с губ. Даже если Софи мало что понимала сейчас, она оставалась единственным человеком в мире, с которым он не хотел притворяться и кого не желал обманывать.       «Почему я вынужден это скрывать? Потому что это воля отца? Потому что моя мачеха убедила его в том, что для Софи я должен стать по-настоящему родным братом? И разве всегда наличие одних и тех же родителей является гарантом крепких семейных отношений?»       Он снова вернулся к мыслям, что не давали ему покоя ещё восемь лет назад, когда Софи только появилась на свет. Его отец ясно дал понять: ни слова о своей матери при Софи. Спустя ещё два года это правило переросло в табу — никогда и нигде. Новая жена отца была немногим старше Гила и уж никак не вызывала должного сыновьего чувства, даже до «вы» едва ли дотягивала. Всё, что ему оставалось, — это смириться. Изредка он звонил своей матери, да и то, когда на город опускалась глубокая ночь. В Нью-Йорке в это время полдень, женщина заходила в местное кафе не так далеко от дома, где заказывала свой стандартный обед. Поэтому она всё время говорила своим коллегам: «Схожу пообедаю с сыном», что означало фактически одна, но, может, сегодня ей посчастливится услышать родной голос. — Гил! — девочка схватила парня за щёку и встревоженно посмотрела на него. — Ты помнишь, что мы сегодня идём на аттракционы? — Ах, — парня возвратили глубокие как океан синие глаза, — точно. Слушай, мы сходим, обязательно. — Тогда пошли завтракать! Мама уже заждалась внизу! — упорствовала девочка. — Нет, Софи. Извини, я совсем забыл. Мне нужно съездить в одно место. К другу. Ему сейчас очень плохо. Поэтому ты позавтракаешь без меня, хорошо? — Гил взглянул на часы и начал спешно убирать вещи по местам. — Ну братик! — ей пришлось спрыгнуть с удобной двуспальной кровати, из-за чего она стала тянуть брата за шорты что есть мочи. — Софи! — прорычал парень.       На этот раз голос казался грозным. Гил, сознавая свою беспомощность перед этим ребенком, присел и одной рукой обхватил маленькое тельце: — Софи, это для меня очень важно. Мы поедем с тобой кататься, как я и обещал, но чуть позже, когда я сделаю свои дела, а ты — свои. Обещаю тебе, — он поцеловал её в теплый лоб, — я скоро вернусь. Ладно?       Она всё так же грустно кивала головой. — А сейчас спускайся к завтраку, а то мама будет ругаться, — и, развернув Софи на сто восемьдесят градусов, он слегка шлепнул её вдогонку.       Как только дверь за девочкой закрылась, Гил прислонился спиной к кровати и, положив одну руку на колено, тихо выдохнул: — Чёрт.

***

      Пальцы скользили по холодному железу, слегка обрисовывая витиеватый узор массивного ограждения. Путь был долгим. Настолько, что, ему казалось, он ходил по кругу. И, хотя он прекрасно знал, где на этом периметре вход, он попросту не решался вступить на территорию клинической больницы. В руке болтался пакет с чем-то съестным, что Алекс так предусмотрительно оставила на полке прихожей с пометкой: «Для Оксаны».       Увидев записку, Адам, не раздумывая, смял ее в правой руке. Уже в следующую минуту он в спешке едва не сбивает нерасторопную соседку, проживающую с ним на одной лестничной площадке, с ног. Возможно, Алекс предугадала то, что ее младший брат в силу своего неровного темперамента мог отказаться выходить из дома еще несколько дней, а может, это был вселявший уверенность жест с ее стороны. Как бы там ни было, это сработало безотказно. И вот он, облаченный в свой любимый кожан, уже стоял у ворот той самой клиники.       Это может показаться странным, но Адам боялся подобных мест. Он думал, что это фобия берет свои корни с детства, когда он, будучи мальчишкой, частенько попадал во всякие передряги. Не по своей воле, конечно, он попадал туда, где рисковал оказаться в руках правоохранительных органов, не успев моргнуть и глазом. Да и сама атмосфера больницы далеко не была гостеприимной: белые стены, на которых кое-где еще сохранился старый, поблекший от солнца и времени слой краски, фармацевтическая вонь и порой, что называется, «не в себе» пациенты делали невозможным его дальнейшее пребывание в ней. Адама не покидала мысль дать деру при первой удобной возможности, что ему бесподобно удавалось. Хотя здесь были и свои плюсы: его всегда мыли, кормили и приводили в порядок. С виду он походил на ребенка из порядочной семьи, плохо одетого и вечно голодного, но из семьи. Этим он очень умело пользовался, отвлекая внимание врачей на выдуманную историю о побеге из дома и о том, как не просты его отношения с родителями. Он просто выигрывал время.       Так он и думал до сегодняшнего дня. Но больше, чем боязнь белых халатов и одиноких стен, его пугала одна только мысль. Когда их с Оксаной глаза встретятся, что он увидит в них? Боль? Усталость? Огорчение? Она спасла его от участи быть на ее месте. И чем он отплатил ей? Прогнал ее вон. Адам не представлял, что будет говорить ей, когда они окажутся наедине. Всю ночь проворачивая этот сценарий в голове, он не находил ни одного уместного к этой ситуации высказывания. И сейчас, слегка облокотившись на забор, он не находил ответов на свои вопросы. Наворачивая круги уже около получаса, он осознал, что рано или поздно это все равно придется сделать и чем раньше это будет, тем лучше для всех. — Здравствуйте, — вымолвил Адам, подойдя к стойке регистрации. — Вчера к вам должна была поступить пациентка, молодая девушка с черепно-мозговой травмой.       Парень, услышав обращение в его адрес, быстро пробежал глазами вновь прибывшего: — Как зовут? — ответил тот. — Оксана Строганова. — Вас как зовут? — на лице медбрата заиграла странноватая улыбка, причину которой парень не смог установить сразу. — Эээ… Адам Кравцов. — Кем приходитесь больной? — продолжил сотрудник больницы, припуская очки к середине носа. — Я ее жених, — отрезал Адам.       Медбрат тут же изменился в лице, приняв непоколебимое выражение лица, и снова вернул очки на их законное место: — Советую вам поспешить, ее вроде как переводить собираются. Второй этаж, палата 228. Не забудьте приобрести бахилы и халат. — Хорошо, спасибо, — ответил парень и тут же рванул в правое крыло.       Поднимаясь вверх по лестнице, он вспомнил, что накануне вечером Алекс всучила ему схему, по которой можно легко и быстро найти нужную палату. Но Адам и не потрудился ее изучить, ибо прекрасно понимал, что каракули его сестры неподвластны никому, кроме нее самой. Хотя Алекс всегда доказывала, что она отлично разбирается на местности, их с братом взгляды в этой области непримиримо расходились.       Наконец он оказался на втором этаже, который разветвлялся на несколько отделений. Он без особого труда нашел надпись «Отделение реанимации и интенсивной терапии» и побрел по заданному маршруту в поисках нужной двери. Адам стоял у номера 228, то хватаясь, то вновь отпуская ручку двери. Открыть ее помешала девушка, облаченная в белый халат и неожиданно появившаяся из соседней комнаты. — Вы к кому? — сразу же обратилась она к парню. — Я посетитель. К Оксане Строгановой. — Она лежала здесь еще сегодня утром. Но дело в том, что она пришла в сознание, вы об этом знали?       Адам сглотнул. Он ничего не ответил, и его взгляд устремился куда-то в сторону. Девушка не стала дожидаться ответа и продолжила: — Идите за мной. Я вас провожу, — и они пошли. — Кем вы доводитесь пациентке? — Я… я ее жених, — он хотел было сказать правду, но вспомнил, что уже говорил в регистрации. — Жених? Серьезно? — удивленно спросила медсестра.       Адам даже замедлил шаг, чтобы пристальнее посмотреть на свою спутницу, ища в ней хоть какой-то намек на то, почему ее это так удивляет. Сегодня он собрал волосы в тугой пучок и оделся, как подобает парням его возраста. Он ровным счетом ничего не понимал. Неужто его снова приняли за девушку? В следующий момент, нарочно снизив тембр своего голоса, он спросил: — Чему вы удивляетесь? — Эмм… возможно, это не мое дело, но сегодня ее уже навещал так называемый жених. Он уехал полчаса назад примерно. Высокий такой красавчик, как со страниц журналов. Может, она морочит вам голову, кто знает? Сейчас в этом будет трудно разобраться, ведь ваша, как вы говорите, невеста потеряла память. — Что? — Адам остановился. — Что вы сейчас сказали? — Какую часть из этого вы не расслышали? То, что у нее есть парень, или то, что она потеряла память? — ехидно отозвалась та.       Не получив ответа снова, она продолжила, медленно шагая к пункту назначения: — Вы, я смотрю, совсем не в курсе событий. — Да, я приехал с дальней командировки только сегодня утром. — Тогда понятно. Что ж, у пациентки из-за травмы головы проявилась ретроградная амнезия. Иными словами, она не может вспомнить события, случившиеся с ней до момента аварии. Сейчас ее перевели в другое отделение, где она находится под наблюдением психиатров. Состояние ее характеризуется как стабильное, удовлетворительное. В целом, можно не волноваться. Советую вам озаботиться тем, вспомнит ли она вас, — девушка остановилась. — Вот мы и здесь, — она взглядом указала на палату, в которой предположительно должна была лежать его подруга. — У вас немного времени. Через двадцать минут ей нужно будет проходить лечение, поэтому поторопитесь. И не расстраивайтесь сильно, если она не сможет вас вспомнить. Позвоните мне, — девушка спешно написала номер телефона на бумаге и вручила парню в руки, — мы вместе подумаем, что можно сделать.       С этими словами она оставила его в недоумении и полном оцепенении одного в коридоре. Сказать, что он был ошарашен, — ничего не сказать. И, несмотря на довольно подробный рассказ сотрудницы больницы, подписавшейся на листе как Ольга, у него осталось вопросов еще больше, чем тогда, когда он еще только изучал прилегающие близ окрестности. Но мысли об этой загадочной леди рассеялись вместе с тем, как он выкинул клочок надежды в урну.       «Кто это был? Так называемый жених, о котором сама Оксана никогда ему не говорила? Разве такое вообще возможно? На ум приходило только одно логическое обоснование всему происходящему. Это еще один самозванец, такой же, как и сам Адам, осмелившийся кинуть заявление о том, что они помолвлены и собираются пожениться. Но и здесь парень не мог предположить, кто бы это мог быть, и кому это было выгодно. На секунду он почувствовал, будто его кольнули в сердце. Наверное, это можно было назвать уколом ревности в том плане, что он абсолютно был уверен прежде, что никто не был настолько близок к Оксане, как он сам, и что только ему были позволительны столь громогласные заявления. Если подумать, что это мог быть какой-то ее родственник, тогда роль бойфренда здесь также была неуместной. От нетерпения он потянул ручку вниз, и дверь бесшумно отворилась.       Комната показалась на удивление уютной. Все было сделано под стать вкусу самой ее обитательницы: розовые жалюзи, мягкий тон стен, благоухание цветов, и даже мягкие игрушки охраняли покой Оксаны. Наконец, его взгляд отвлекся от внешней атрибутики и приковался к кровати, где лежала она. Лица не было видно, но волосы, эти шикарные густые волосы было невозможно спутать с другими. В следующую секунду он обратил внимание, что девушка была «подвязана» ко всяким медицинским приборам «белыми нитями», отходящими от ее тела. Такое он видел только в фильмах. Он стоял в этой комнате чуть больше минуты, но она не вела и ухом. Тогда он приблизился к ней, немного заградив собой солнечный свет и окончательно убедился в том, что она мирно спала.       Когда он взглянул на нее, сначала ему показалось, что Оксана сильно сбавила в весе, но, взяв ее большую руку в ладонь и присев на оказавшийся неподалеку стул, он понял, что это бледность ее лица заставила его так подумать. Из одежды на ней была лишь синяя сорочка, которая медленно вздымалась и опускалась в районе грудной клетки при каждом совершаемом вдохе. Адаму было не по себе. Такой он ее никогда не видел: девушку, которая всегда излучала тонны энергии и жизнерадостности, чья жизнь при любых обстоятельствах била ключом и заставляла биться другие сердца в унисон. Опустив взгляд снова на ее руку, он лишь тогда заметил, что ее запястье обрамляет тонкий браслет из самоцветов.       «Она бы не купила себе украшение. Значит, это подарок», — размышлял он. — И даже в таком виде ты все равно остаешься принцессой, — мысли наконец обрели словесную форму и сорвались с губ.       Ее большие ресницы слегка подрагивали, и Адам осторожно прошелся тонкими пальцами по бледной щеке девушки. — Это ты, — сквозь дремоту произнесла Оксана, легким прищуром открывая глаза. — Ну, привет, — ответил парень, почти сладеньким голосом, и тень улыбки скользнула по его лицу. — Жуткое зрелище, правда? — спросила девушка, оставаясь неподвижной. — Нет, тебе в некоторой степени даже идет бледно-болезненный вид, — эта фраза заставила Оксану улыбнуться. — Мне сказали, что ты можешь не вспомнить некоторые вещи и даже людей, это правда? — Да. Я не помню, как попала в аварию… и все, что раньше случилось, тоже не помню. Мои последние воспоминания о том, как я впервые пришла в институт на лекции, то есть это датируется сентябрем месяцем того года, как ты понимаешь. Я не могу вспомнить последние полгода своей жизни, Адам, — она погрустнела лицом.       Не похоже, что она собиралась плакать. Она никогда не плакала перед кем-то отчаянно, даже перед Адамом. Но такой печали и сожаления Адам раньше не замечал в ней. — Мне сказали, воспоминания можно восстановить. Ведь существуют какие-то методики? — Да, вероятно, это так, — вяло ответила она. — Так странно слышать от кого-то о том, что ты совершала раньше, и совсем ничего об этом не помнить… к-кх-х, — Оксана остановилась. — Можешь попросить медсестру принести мне воды? — Незачем просить. Алекс позаботилась о том, чтобы я не шел к тебе с пустыми руками, — он наклонился, пошуршал немного и достал то, что просила подруга, а помимо этого и другие продукты питания. — Я бы в жизни до этого не додумался, поэтому не смотри на меня так. — Спасибо, — сказала она, улыбнувшись, и осушила стаканчик с водой. — Но не стоило все это приносить. Кормят меня здесь как на убой. — Может, еще воды? — Нет, спасибо. Кстати, где Алекс? Почему не пришли вместе? — Она приходила к тебе вчера, пока ты была в отключке. — Правда? Мама ничего не рассказывала об этом. В любом случае, передай ей мою благодарность и то, что у меня все хорошо. — Сама ей скажешь. Она к тебе скоро наведается, и глазом моргнуть не успеешь. Еще успеет надоесть тебе своими нравоучениями о том, как надо ездить на дорогах. Ну, все как всегда, ты знаешь. — А-ха-хах, — Оксана рассмеялась.       Но Адам не переставал терзаться мыслями. Он смотрел на ее улыбку и не знал, будет ли правильным рассказать ей о том, что между ними случилось незадолго до того, как произошло это несчастье. Сейчас его подруга ничего не помнит, их отношения остались для нее на том уровне, что и полгода назад. А ведь, если подумать, именно с того момента, как они стали учиться в университете, их отношения изменились. В какую сторону, Адам еще не мог понять, но их характер однозначно был другим.       «Что будет, если ты все вспомнишь? Откажешься ли от дружбы со мной, если я умолчу об этом случае?» — думал он. — Адам, ты выглядишь обеспокоенным, все хорошо? — ход его мыслей нарушила Оксана. — Да, да, все в порядке. Я просто до сих пор не могу поверить, что все это произошло с тобой, — ответил он первое, что пришло на ум. — Ах, а я, знаешь ли, думала, осмелишься ли ты вообще сюда прийти. — Что ты имеешь в виду? — он напрягся. — Ну, ты же с детства ненавидишь больницы. Не знаю, как в последнее время, но раньше ты постоянно твердил об этом. — Ах, вот ты о чем! — вздох облегчения последовал за этим. — Нет, ничего не изменилось. Знала бы ты, каких усилий мне стоило, чтобы просто морально себя подготовить. Но знаешь, я понял, что больницы сейчас и больницы тогда — это две разные истории. Здесь миленько и даже пахнет сносно.       Оба они рассмеялись. Оксана по привычке прикрыла рот рукой, как это делала всегда, и Адам снова обратил внимание на браслет. — Откуда у тебя это? — Что? — она поняла, о чем он говорит, по его взгляду. — Ты про браслет? — и показательно протянула руку навстречу. — Это подарок… от Гила.       Адам, и без того сидевший в напряжении, теперь принял неподвижную позу и во все глаза смотрел на свою подругу: — Что? — Ах, по-моему, только я здесь тронулась головой, — она хихикнула, — я говорю о Гиле, твоем друге и моем парне, Адам. Он был таким растроганным и чутким, когда пришел навестить меня сегодня. Принес огромный букет цветов и подарил этот браслет из драгоценных камней. Это было так мило! Он такой красавчик! Я не могу поверить, как меня угораздило встречаться с таким парнем. Как жаль, что я ничего о нем не помню, но мама сказала, что он прекрасный человек и очень меня любит. Вчера он весь вечер провел в больнице вместе с ней, пока я была без сознания. И она попросила не отказывать ему в удовольствии ухаживать за мной, ведь ему и без того больно, что я его не помню. Но меня не надо было просить об этом, увидев его, я поняла, что даже не желаю его отпускать, — она улыбнулась. — Я, должно быть, была счастлива, правда?       Адам не сводил с подруги глаз и лишь завороженно слушал то, во что никак не мог поверить. Он отказывался принимать за истину не только то, что видят его глаза, но и что слышат его уши. Он даже не сразу осознал, что последний вопрос был адресован ему, и, как только Оксана завершила восторженный рассказ о своем новоявленном бойфренде, она была готова услышать ответ. Адам не знал, какими мотивами он руководствовался, ответив так, как он ответил, но в тот момент он едва ли мог положиться на свой разум: — Да, так и есть. Ты выглядела очень счастливой.