Из зеркальных глубин

— Нет, я, конечно, прекрасно знал о твоём таланте заснуть в любом месте и почти в любой ситуации, но заснуть в чужом подсознании — немного… — голос замялся, придирчиво выбирая наиболее подходящее фразе слово, — опасно? Именно. Так что, я бы не советовал. Эллен с удовольствием ответила бы нечто ехидное, если бы смогла привести мысли хотя бы в относительный порядок. Ей было жарко, словно температура тела поднялась градусов так на пять, и подниматься с довольно уютного холодного пола из чьих-то воспоминаний не хотелось совершенно. — Слушай, мышка, — ненавистный голос Неа — потому как никто другой это и быть не мог — звучит над ухом, заставляя девушку повернуться в сторону неугомонного Ноя и открыть глаза. — Либо ты поднимаешь свою прекрасную пятую точку, либо я скидываю тебя в раствор. Думаю, один из мертвецов не будет против твоего общества. — Какой раствор? — Черепная коробка работать отказывается, Уолкер тупо вглядывается в нависшего над ней Неа, забрасывая бесполезные попытки подумать над произошедшим и происходящим сейчас. — Сейчас узнаешь, — безэмоционально отзывается Четырнадцатый. Эллен в этот же момент резко становится лучше, но самостоятельно подняться, чтобы отвесить оздоровительного пинка возможному обидчику, у неё не выходит: «обидчик», замысливший какую-то пакость, быстрее. Девушка с диким визгом обхватывает шею Неа, когда тот совершенно внезапно поднимает её на руки, и продолжает кричать ещё секунды две-три прямо ему в ухо. В назидание, а не от страха — как кажется самой экзорцистке. — Что за?.. Ты почему?.. Да ты!.. — Она бы ещё гневно поразмахивала руками перед лицом наглого зазнавшегося Ноя чисто для выражения своих чувств — хотя прекрасно понимает: не проймет этого эгоиста, что бы ты не делай, — но слишком боится. Вдруг Неа решит подшутить и отпустит её? Не то чтобы Эллен искренне верила в подобное, но допускала такую возможность. Характер у Четырнадцатого тот ещё, если что в голову ударит, кто знает, чем это обернется. Особенно когда он вполне материален. «Стоп-стоп-стоп, либо я чего-то не догоняю, либо… Я чего-то не догоняю, ведь верно?» — Ты нашёл себе тело, пока я отключилась? — Ощущать Неа очень странно. Ассоциировать его речь мимическую и спокойно говорить с ним, как с любым нормальным человеком. Видеть его вживую, а не как на картинке, чувствовать запах мокрой пыли на бежевом, как у Графа, плаще, задевать сведенными вместе пальцами жёсткие волосы — Эллен словно из реальности выпадает, за несколько секунд пытаясь осознать все это. — Было бы забавней, если тело нашло меня, глупая мышка, — девушка дергается, вновь желая начать своё бесполезное нравоучение — «Я в который раз напоминаю тебе…» — Нет, мы не в реальности, — однако Неа не особо интересует то, что он и без этого хорошо знает. — Посмотри туда, — Ной кивает головой куда-то в левую сторону, и Эллен с интересом оборачивается туда же, проклиная себя: почему она не обратила внимания на это неразборчивое бормотание? — Ты меня прямо смущаешь. Они дали мне имя «Алма». Мальчик с короткими черными волосами, сидящий около большого резервуара, закрепленного в полу, улыбается счастливо, во весь рот, и девушке кажется, что губы его вот-вот потрескаются и разойдутся, как швы на одежде. — Я не… Эй, да ты объяснишь мне, где мы? И кто это? — Глупая мышка, — Неа качает головой, словно поражаясь уровню её тупости, — из-за Вайзли мы попали в воспоминания Канды Юу. В его подсознание. А это, насколько я могу понять, его лучший и единственный друг детства. Алма Карма. Эллен недоверчиво, потрясенно смотрит, как другая версия Бак Чана — примерно того же возраста, но, наверное, чуть старше и со взглядом невинной жертвы — набрасывает на вылезшего из резервуара мокрого мальчишку лабораторный халат, как суетятся люди, и кто-то говорит на грани слышимости: — Юу. Эллен благодарна Неа, что он до сих пор несёт её на руках: собственные ноги могли и не удержать.

***

Эллен следит за меняющимися картинками без интереса, взглядом пустым и безжизненным. Не потому что ей действительно все равно или не интересно — да лучше бы она этого никогда в жизни не видела, и своей незавидной истории-судьбы хватает, так теперь ещё вся подноготная БаКанды перед ней раскрывается — а потому что сил на другую реакцию нет. Потому что тут уже ничего не скажешь и ничего не сделаешь. Потому что случилось это почти десять лет назад, и бесись, не бесись — толку от этого никакого. Только жалость скребет по ребрам тупыми когтями, да старая знакомая госпожа Отчаяние, словно пушистым пледом, накрывает её с ног до головы, скукожевшуюся, сидяющую на иллюзорном полу в подсознании БаКанды, обхватив колени руками. Вот Алма ссорится с Юу, потому что очень хочет с ним подружиться, а последний — и ничего нового здесь нет, не изменился Канда с того времени совершенно — яростно этому сопротивляется. Не доходит, что первому пробудившемуся страшно оставаться одному, что он ищет поддержки и хотя бы капельку тепла не от надоевших людей в халатах, а от ровесника, одногодки, который его прекрасно должен понять из-за постоянных экспериментов. Эллен считает, что это в Юу тоже нисколечки не изменилось: до сих пор простых психологических вещей понять не в состоянии. Вот взбешенный Канда замахивается кулаком на ничего не понимающего Алму, и драку их пытается остановить весь отдел, попутно получая кучу увечий. Это на подопытных — «Как же гадко осознавать подобное», — думает Эллен — все заживает из-за ускоренной регенерации, а персоналу свои переломы и ушибы придется ещё с месяц залечивать, а то и больше. Девушка невольно сравнивает их с обычными детьми, которых видела в цирке с мамами-папами-дядями-тетями, в других заведениях по месту работы, на улицах. По поведению — такие же абсолютно. По состоянию — загнанные в угол уставшие взрослые. «Наверное, потому что являлись ими когда-то, и характер с мироощущением сохранился после воскрешения», — Эллен не решается высказать свою теорию Неа, стоящему тут же. Только, в отличие от неё — это девушка ощущает вполне отчётливо — ему действительно все равно. Не волнует, не колышет, не задевает чувств где-то внутри. Ей становится страшно, но ведь это всего лишь Неа, верно? Простой, знакомый, ехидный дурак-Неа, который достал своими подколами, да? Ведь он не может быть опасен? Эллен наблюдает за проведением эксперимента, и безжалостное «регенерирует через 420 секунд» заставляет её покрепче сжать зубы. Это неправильно. Недопустимо. Они ведь… И приходится одергивать себя, свою взбунтовавшуюся женскую сущность. Потому что не дети, нет, хоть тела детские, они давно уже выросли морально, а это — всего лишь форма. Потому что у них Война, Святая Война, и людям нужно победить любым способом, чтобы выстоять за свой мир. Эллен понимает. Правда понимает. Но принять — нет, не может. — Успокойся. У тебя руки дрожат, как у припадочной, — тихо константирует Неа, легко опускаясь на корточки, заглядывая прямо в глаза. — Мы в чужом подсознании, помни. Забудешься, станешь сочувствовать, примешь его эмоции на себя — можешь раствориться в воспоминаниях. — Ну, ты ведь не дашь, — Эллен хватает сил не улыбнуться даже — оскалиться кособоко, однако Ноя такая малость не волнует. Он легонько треплет её короткие седые волосы, и от этого жеста что-то переворачивается в душе Эллен. — О да, восхваляй меня за то, что я — такой прекрасный и всесильный, между прочим — здесь присутствую! А Алма с Юу пытаются понять, чья рука и в какую сторону улетела, пока они препирались, выясняя, кто же круче и кто кого достал на самом деле. — Спасибо, — тихо отвечает Эллен. Она надеется, что Четырнадцатый этого не услышит, слегка увлекшись возней мальчишек, но такое же негромкое: — Не за что, — произнесёно без привычного яда, спокойно, без лишнего выпенждрежа. А Алма с Юу бездельничают, ругают учёных и кое-как переживают их убийственные — в прямом смысле этого слова — эксперименты.

***

Эта история кажется Эллен знакомой. Алма подслушивает за дверью о состоянии Юу, недавно бредившего, кричащего что-то несуразное. Врачи говорили о памяти, о Чистой Силе, спорили друг с другом… И хотели закрыть эксперимент с кодовым названием «Юу». Будто бы когда-то Эллен слышала нечто подобное. Может — сама участвовала как-либо. То есть, общий фон омерзения и безысходности сохранялся, но лица — абсолютно точно — в той трагедии играли другие. Девушка слышит, как хмыкает Неа при попытке Алмы спасти единственного друга. Краешком глаза замечает, как чуть вздергиваются вверх брови, как сами собой сжимаются в кулаки пальцы в белых перчатках. Неужели она права? Неужели крыша не съезжает с постоянного места жительства, а все, что она надумала, действительно когда-то произошло? Потому что Неа что-то задело в этой простой и грустной сцене с кучей Воронов против парочки ребят. Вот только что именно взбаламутило чувства Ноя? Что именно знакомого он разглядел? Эллен видит акуму в клоунском костюме попеременно с красивой женщиной, улыбающейся нежно, естественно, любя. И такая зависть её охватывает: форма-то экзорциста на ней, но нет, поди ж ты, в этом обществе придурков смогла остаться собой, а не мужиковатым подобием вроде… Эллен чертыхается сквозь зубы. Нет. Ей не обидно. Совсем. Ни-сколь-ко. Потому что обижаться-то, честно сказать, не из-за чего. Эллен просто играет Аллена, потому что так надо. На самом деле — и в это хочется верить — все совсем по-другому. И ей все равно, правда, честно, все равно, что женщина говорит «Я люблю тебя» так легко, так свободно, будто произносит эти слова каждый день. Это не трогает её абсолютно, потому что — и в голове только пустота, тупик. «Да далась тебе эта любовь», — а Алма Карма взирает на обмотанные печатями трупы с Чистой Силой во плоти, и лицо у него обманутое. Ребёнок не ожидал такого подвоха. «Вспомнить Кросса, так не то что в любви, в жизни разочаруешься». Эллен думает, что ошиблась, что ситуация совершенно не похожа ни на какую другую, что непонятные чувства — выдумка, а баба — дура, но чуть живой Юу несёт за плечами Нойза Мари, в руке держа Чистую Силу, и реки крови стелятся к его ногам. Алма Карма улыбается той знакомой улыбкой, когда кажется, что кожа не выдержит напряжения, порвется, а вокруг — трупы с выражением ужаса на лице. Двое мальчишек. Похожих и разных, самоотверженных и смелых. Ситуация, выход из которой вроде бы ясен, потому как попытка спасти провалилась, а другой двери в нормальную жизнь не найти. Сумасшествие, настигшее в какой-то мере обоих. И смерть одного из близнецов — девушке кажется, что именно близнецов, хотя Алма с Юу похожи лишь отдаленно — как вполне логичный исход. Только кое-что не стыкуется. Кое-что совершенно не так, но память буксует, не желая выдавать информацию. У Юу Чистая Сила в руках и ярко-голубое небо в белых пушистых облаках над головой. То, что земля под ногами в крови, внутренних органах, выделениях, осыпана мечами и стрелами, его не волнует. Как и лотосы, распускающиеся поверх картины. Да, смерть. Уставший полумертвый взгляд, размазанная по лицу засохшая кровь — нечто знакомое, тревожащее, волнующее. — Не вспоминай. — Неа сжимает её, почти душит в объятьях, и Эллен чудятся в его голосе нотки страха. — Алма просыпается. Нам пора в реальность, мышка. Уолкер на краткий миг позволяет себе обнять наглеца в ответ, прежде чем воспоминания давних друзей начинают осколками падать во тьму. — Сколько раз мне нужно повторить? Я Эллен.

***

Алма Карма — длинноволосый седой паренек с кучей шрамов на полголовы и разнообразными цветными символами-татуировками на остальном теле, весьма развитом при его почти десятилетней спячке — такие мышцы не могут быть атрофированы. Ещё у первочрева осунувшееся лицо и невменяемый взгляд, слегка все же отличающийся от полузомбированного. Алма Карма в отчаянии, он растерян, поглощен свалившимися на его долю обстоятельствами и новой ролью в большой игре. Ему больно, больно, так больно, что тело парня невольно свивается в комок, пытаясь стать незаметнее, лелея простую надежду, вбитый предками инстинкт: чем ты незаметнее, тем больше шанс, что беда пройдёт мимо тебя, что все разрешится само собой, что участвовать в творившемся безобразии не придется. Алма Карма кричит, и от безумного крика его рушатся стены в здании Чёрного Ордена, вскрываются пласты земли под ногами. Ударной волной Эллен сносит наружу вместе с парой десятков научников и Кандой, и ей даже хватает реакции заслонить от летящих кусков стены почти весь персонал своим белым плащом Коронованного Клоуна. — Слышала, как… Граф сказал «убить их» его новой собачке? — Эллен пропускает мимо ушей вопрос Неа, отмечая про себя только паузу перед обозначением Тысячелетнего. Что-то шепчет ей, будто она знает почему, будто прекрасно помнит, стоит только захотеть, и она поймёт эту дикую игру на нервах в исполнении Ноев и верхушки Ордена, но… — Не отвлекайся! — и ей остаётся только беспомощно глядеть на двух повзрослевших за пару минут мальчишек, вновь бьющихся со всей свирепостью, яростью, калечащих друг друга без каких-либо сомнений. В наушнике надрывается Джонни, перечисляя выживших, но Эллен все равно. У Эллен перед глазами совершенно другие мальчишки, похожие друг на друга, но разные, взбешенные, отчаянные — те, её мальчишки. Она помнит. Помнит что-то неведомое, страшное, тёмное, разрезающее душу надвое одним своим существованием — и в прямом, и в переносном смыслах. Ей нужно только захотеть, и тогда осколочные образы соберутся воедино, составят преотвратительнейшую картину, которая только случалась за её маленькую жизнь… — Не вспомина-а-ай! — Эллен не слышала никогда, чтобы Неа кричал. Говорил хрипло, на грани рыка, корчил из себя стервозную барышню, когда ему было скучно, пищал жеманно, дулся не по-настоящему. Но ни разу она не помнит, чтобы Четырнадцатый кричал. Особенно так — низко, хрипло, будто в последний раз. Эллен оглядывается по сторонам, но взгляды буквально всех прикованы к мечущимся не в танце — в своих переплетенных намертво чувствах — Канде и Алме. До того момента, как Его Сиятельство Первый Апостол не вспоминает о ней. Адаму Эллен нужна. Четырнадцатый, она сама — не важно, главное — её тело. И говорить нечто сладкое, отчего уши хочется прочистить с мылом, у него выходит без особого напряжения. Нечто лживое, гадкое, отвратительное. Эллен не дура. Эллен понимает: Алму Карму и Третьих он, быть может, даже честно уничтожит, как обещает, но какая ей разница, если дальнейшая жизнь станет тьмой? Её личность Ноям не нужна, так что насчёт себя девушка не строит ложных надежд. — Так что идём с нами, Аллен, — Неа смеётся над речью Графа тихо, и этот усталый, слегка истеричный смех не даёт девушке сосредоточиться на совершенно бесполезной словесной перепалке. «Что-то не так», — стрекочет в сознании девушки. — «Что-то не так». — Все так, моя милая белая мышка, — с придыханием сообщает Четырнадцатый. — И время, и место, и события. Только ты, ты — то, что совершенно не вписывается в наш обдуманный точный план. «Что? Неа?!» Эллен ещё улавливает момент, когда полуживой Джонни, спиной врезавшийся в пласт стены, с неожиданной отвагой спрашивает у Графа: — Почему вы пытаетесь заставить Аллена пойти с вами?! — Милый хилячок Джонни из научного отдела просто не понимает, куда ввязывается. Эллен чуть ли не матерится в сторону себя и неожиданно свихнувшегося Четырнадцатого, готовая в любой момент сорваться на перехват — что, если Нои посчитают вопрос Джонни обидным? Что, если решат напомнить всем остальным ещё раз: они не люди, их надо опасаться, бояться, уважать?.. Но никто из Истинных Апостолов не двигается с места. Только Граф задумчиво тянет: — Почему-у-у? — Слушай, слушай, что скажет эта мразь, — словно в горячке шепчет над ухом Неа. — Слушай и не верь ни единому его слову, ведь он им хозяин: что захочет, то возьмёт обратно. «Неа! Что с тобой?! Какого дьявола ты?!..» — Слушай! — только раздается в ответ, и следующая фраза заставляет девушку чуть улыбнуться. Именно девушку, потому как маска Аллена потерялась в суете действий, событий, встреч и убийств. Потому что Аллен обдумывал бы — так получалось бы само собой, ведь Аллен, на самом деле, очень последователен и из всего делает выводы — совершённые действия, говорил бы, что нужно, делал, что требовала от него совесть. Но Эллен не Аллен, и пока время переплетается, заставляя пространство двигаться в суматошное будущее, действия совершаются сами, почти без анализа ситуации, на рефлексах, инстинктах, эмоциях, ежесекундных желаниях. Она подумает обо всем. Но потом. Когда не нужно будет оглядываться по сторонам в поисках неприятеля, не нужно будет трястись от каждого вздоха, шелеста ветра, думая: быть может, враг? Тогда она придёт к какому-то исходу, подсчитает количество сделанных дуростей, распишет все по мысленным колоночкам хорошо-плохо. Но сейчас перед её глазами — смущенный донельзя Граф, рядом с её сердцем — аура взбешенного, растерянного Четырнадцатого Апостола, а дикий балаган не желает завершать своё глупое представление. — Потому что я хочу быть на стороне Четырнадцатого, — акума четвёртого уровня зажимают научников в кольцо, Эллен отрезана от них, и дурень-Канда продолжает осыпать безумного друга ударами Мугена. Эллен кажется, что она снова в цирке, выступает с сольным номером и личным суфлером в голове на забаву публике. Публика, правда, напугана и вооружена, но особого значения это не имеет. — Теперь понимаешь, что со мной? — Эллен улавливает невидимую улыбку собеседника, и на душе чуть легче: хотя бы с этим родным дурачком все относительно в порядке, несмотря на то что он устроил ей пару минут назад. — Со мной мир. Дикий, алогичный, идиотский мир. Может, действительно его уничтожить, как считаешь? — Я жить хочу, — неожиданно проговаривает девушка вслух. Поднимает взгляд, сощурившись, смотрит на появившегося в паре метрах от неё Тики. — Тебе кто-то мешает? — Ной не знает, что этот ответ не в его сторону, не может этого знать. Но так — искренне считает Эллен — ещё забавнее. — Легче назвать того, кто не, — девушка смотрит на Микка, с наглой ухмылкой протягивающего ей ладонь, и впервые за полтора года не чувствует трепета, восхищения перед Удовольствием Ноя. Не задевают душу длинные мягкие волосы — откуда-то Эллен точно знает, что мягкие — ни приятные черты лица и лучистые золотые глаза, ни будто напоказ выставленное рельефное тело, ни даже громадный шрам на нем, оставленный мечом Коронованного Клоуна. Вот так просто. Внезапно. Без предисловий, без слез и клятвенных заверений: нет, никогда, ни в жизнь, ни за что более. В один момент Тики Микк стал просто Тики Микком, и это, пожалуй, ошарашило маленькую наивную Эллен даже больше, чем признание Графа. — Мышка, — фыркает Неа, — чего ты так удивляешься? Встряска после подсознания твоего дружка-идиота благотворно влияет на мозговые процессы. Особенно в поисках истины и отсечении ложного. Уверена, что не надумала себе это чувство? Сзади кричит, взывая к Фоу, Бак Чан, и времени на разговоры с самокопанием теперь точно не осталось. Есть только проблема, ехидно сверкающая глазами в десятке шагов от неё, прямо на пути к людям, которым неплохо бы помочь. — Ты знаешь мой ответ, — пожимает плечами Эллен, на что Тики лишь приподнимает брови, не удивляясь: — Неосмотрительно, малыш, — заверяет златоглазый Ной, вскидывая руку — целясь. — Надерем ему задницу? — светски осведомляется Четырнадцатый, и нужды что-то говорить нет, потому что кожа отчасти сереет на пальцах, обхватывающих цепко золотистую рукоять меча. Сгусток энергии отбит блоком, расстояние преодолено одним быстрым прыжком, меч занесен высоко, но Тики быстр, Тики нет уже на прежнем месте, и воздух за спиной гудит от напряжения. Она нервно оборачивается, краем глаза замечая паршивое состояние Стража из Азии — бедная Фоу и с третьим уровнем не справилась, что уж там о четвёртом? — Слева, — оповещает Неа за миг до того, как рука будто сама двинулась, встречая мечом атаку Удовольствия Ноя. Эллен очень интересует, почему кисть с предплечьем у Микка чёрные, цвета основательно прогнившего трупа, но времени думать нет, есть только пара мгновений на оценку ситуации, на краткое действие, а больше в этом мире сейчас не существует ничего. Только их маленькая азартная игра, которую Тики, вне сомнений, продует с разгромным счетом. Эллен, как и Аллена, нельзя победить в подобных играх. Развернуться, напасть, получить блок, отпрыгнуть самой, провести серию атак, успешно отбитых, следить напряженно: а вдруг опять из поля зрения пропадет? Бабочки-тизы кружатся вокруг, нападая мелкими стайками, но близко к себе этих тварей Эллен не подпускает, прекрасно помня, чем обернулось ей знакомство с существами в прошлый раз. — Мне приказано притащить тебя к Графу, малыш, так что, может, прекратишь сопротивляться? — Не поглотят, так цепями оплетут, что там, что здесь — ты думаешь, мне не все равно, где оставаться? — Эллен закручивает слишком мудреную даже для себя мысль и бьёт со всей силы по оступившемуся, расслабившемуся на секунду Тики. Ей действительно очень жаль: верткий Удовольствие успел увернуться, но путь к Баку и остальным открыт, а большего ей не нужно. Алма кричит о ненависти, кричит о прошлом, о себе, о Юу, об экзорцистах, о Ватикане. Эллен не вмешивается, пока Канда в состоянии биться с противником. Мечник выполняет свой долг, убивает акуму, и причины вступать в их бой девушка не видит. Их судьба, их жизнь, их разборки. Аллен бы, может, влез, но Аллена здесь нет и никогда не было; есть только кто-то, им притворяющийся, с чувством сострадания выборочным, на данную ситуацию реагирующим странно, отстраненно. Значит — все в порядке, и меч вонзается в акуму четвёртого уровня, готового разорвать Фоу, защищающую незнакомого старичка. — Уолкер? — Страж Азиатского подразделения недоверчиво вскидывает голову, в глазах — облегчение, она тут же срывается с места. Эллен хватает ума понять: ищет Бака. Пусть тот говорит о своей неземной любви к Линали, но… Впрочем, не её дело. — Только не говори, что не любишь сплетни, — насмешливо цедит Неа. Уолкер жалеет немного: быстро же засранец-Ной оправился от «мира», от потрясения и Графа. Ей бы такую же пластичную психику, но — увы, увы. «Не буду», — надменно заключает Эллен. Старичок смотрит на неё с непонятной надеждой. Старичок ей почему-то не нравится.

***

Спустя пару десятков минут обычного времени и через сорок три минуты по внутренним часам Эллен, её внутренний мир. — Лучше выходи ты. Если во внешний мир выпустишь меня, я точно психану, — весело заключает Неа, сидя на подлокотнике кресла-трона и болтая ногами. На самом троне развалилась Эллен, закинув голову вверх и безучастно смотря в тёмное небо с единственным белым пятном — луной. Вернее, рыжевато-желтовато-белой, но сути эта маленькая деталь не меняет. — Вот зачем? Вот ты можешь объяснить мне, зачем? — Эллен парня не слушает, думая о чем-то своём и пытаясь понять, опять же, что-то своё. Вернее, возобновить недавно замятую Ноем тему: о только что произошедшем в реальности он говорить не хотел. Однако Эллен, несмотря на подколки друга в стиле «ты не девушка, ты средний род какой-то», умеет добиваться своего истинно женским коварным способом — нытьем. Неа просто не выдерживает постоянного зудения под ухом. — Чисто теоретически, я его даже понимаю, — и Четырнадцатый ловко отводит закинутую для тычка Ноя руку возмутившейся Эллен от себя. — Я сказал «теоретически», радость моя. Бой идет, ты против него, у пацана мозги набекрень после весёлой встречи — хотя, я бы сказал, у него всегда в голове одни тараканы были, пожравшие его мозг полностью — а тут ещё кто-то наполовину посторонний вмешивается со своей моралью и неуместными шуточками. Вот что тебе всех замуж выдавать приспичило? — Эллен угрюмо вздыхает на полный укора взгляд Неа, и чуть съезжает по сидению вниз — она уже почти лежит, переместив руки на живот. Возможно, фраза «Ты что, гулящего мужа после полутора лет отсутствия встречаешь, БаКанда?» и вправду была, кхм, резковата. — Что первое в голову пришло, то и сказала. Мне нужна была реакция, ошарашить его, чтобы потерял контроль. Я её получила, сумела использовать во благо и треснуть придурка-Канду по ребрам. Ну как бы вот, — если бы девушка находилась в более удобном положении, она, быть может, даже размахивала руками, прожестикулировала бы как-нибудь. Но Уолкер слишком устала для подобных действий, моральных сил нет даже для препирательств с невольной-вольной шизофренией. Если посмотреть на парочку со стороны, то кажется, что всю энергию у Эллен каким-то непонятным образом выпил Неа. Оттого такой радостный и весёлый. — Зато не в сердце ударил. Во всем надо видеть свои плюсы, — но вот жёсткая улыбка Четырнадцатого Эллен категорически не нравится. — Например, в том, что ты исправишь это, только слегка наоборот? — Неа корчит странную морду, выражающую, должно быть, какую-то степень непонимания. — В смысле, ты ему сердце за это вырвешь? — Зачем же сердце? — И этот покровительный тон нисколько не тревожит Эллен. Если бы так сказал кто-либо другой, тогда бы да, воспротивилось бы что-то внутри. Но это же Неа. Всего лишь знакомый-родной-незаменимый Неа с его вечными шуточками и ехидством. А жёсткая холодная аура, которую девушка почувствовала от него совсем недавно, не значит совершенно ничего. — В организме человека так много органов, так много крови. Это я ещё забыл упомянуть неплохую регенерацию твоего дружка. Вырвешь ему, к примеру, почку, а она за пару минут восстановится. И так ещё раз. И ещё. Неплохое развлечение же, да? — Эллен морщится лениво, не придавая значения излишней кровожадности Д.Кемпбелла: — Избавь меня от подробностей. Лучше скажи, что мы сейчас-то делать будем? Как бы тело в отключке, а мы здесь болтаем. Эллен совсем не против посидеть здесь ещё какое-то время: в подсознании не чувствуется физическая боль, только душевная мука и моральное состояние будто умножаются раз в шесть или семь. С учётом проткнутого левого бока и общих повреждений — ушибов, ссадин, синяков, порезов — возвращаться к реальности ей, мягко говоря, не хочется. Не хочется видеть, как страдает Алма Карма, к которому своими воплями-подбадриваниями её буквально погнали после пары слов старичка из семейства Чан — не зря он девушке с самого начала не понравился — мягкосердечные расчувствовавшиеся люди из научного отдела. Не хочется видеть растерянности дурака-Канды, его покорности судьбе, его боли: один раз он уже схоронил друга, так что, теперь снова убивать? Снова чувствовать, как рушится ощущение мира, как действительность бьёт, не стесняясь, по самым заветным мечтам и желаниям, раздирает старые раны? Эллен не хочет видеть никого. Ни орденцев, ни Ноев, ни, в особенности, акума. Она была бы не против общества Учителя, да тот непонятно где, может, умер, а может, и нет, так что шанса связаться с ним не предвидится. Или, к примеру, Тимкампи. Маленький золотистый голем, разожравшийся в последнее время до состояния упитанного кота, неплохо умеет поднять настроение. А ещё есть Неа. Хотя для самой девушки этот «образец» учтивого джентльмена проходит под грифом «априори» — уже не нуждается в упоминании. Несмотря на частое ворчание в его сторону, Четырнадцатому Эллен рада почти всегда. Неа спрыгивает с подлокотника, проходится туда-сюда пару раз. Молчит. Смотрит вдаль, на тёмные леса обветшалых деревьев, на озеро, белыми бликами играющее во тьме. — А что мы можем сделать, мышка? Что можешь сделать ты? — Девушка вздыхает тяжело, даже не пытаясь, впрочем, как-то иначе высказать свое возмущение. — Это я у тебя спрашиваю. Если бы имелись в моей светлой головушке какие-то мысли, план, то, наверное, ты бы о нем уже знал, как думаешь? — она даже не пытается замаскировать сарказм — толку? Перед кем ей тут выделываться? — Ты убила последние мои надежды на твою благоразумность, — тем же тоном возвращает укол Неа. — Особенно учитывая, что я минут десять перед тобой распинался: что, куда, зачем. — Ты не ответил на мой первый вопрос, проигнорировал. Я проигнорировала тебя. Все логично. Нет? — Четырнадцатый молчит долгое время, то ли давая девушке шанс устыдиться, то ли просто не находя ответа. По его мнению, если где-то здесь и есть логика, то точно не в игнорировании анализа ситуации. — Да нет у нас никаких вариантов, если честно. Или ты выходишь в реальность, или я. Там Нои, с которыми просто так не справиться, там Граф, который… Который… — Неа впивается взглядом в лежащие у его ног цепи, поднимающиеся по трону, обвивающие его изголовье, ведущие к ночному лесу и озеру, переливающиеся стальными кольцами вдалеке. И Эллен страшно. Что-то говорит ей, напоминает: не к добру — но в принятом — по глазам видно, что уже принятом без её ведома — решении переубедить не удастся. — Который? — Уолкер спрашивает тихо, голос её немеет. Ей тревожно. Не за себя даже, на себя ей давно и привычно плевать, за родного дурака, возомнившего о себе невесть что. — Который лишь наиболее полная составляющая большего, — так же тихо отвечает Неа, искоса коротко глянув на неё. И тут же разворачивается полностью, с глупой улыбкой на лице спрашивая: — А давай просто поговорим? — Чего? — Эллен не понимает. — Мы что по-твоему сейчас делаем? — Мы обсуждаем заумные планы, а я предлагаю обсуждать что-нибудь отвлеченное и не в тему. Вот, слушай, тебе какие цветы нравятся? — И будто ему действительно интересно. Будто такая незначительная, на самом деле, вещь, как ростки травы приятных расцветок, волнует его больше жизни Эллен или, по крайней мере, существования мироздания. — Неа, если ты снова хочешь выклевать мне мозг, то давай ты сделаешь это как-нибудь потом, ладно? Не время… — Девушка в ступоре, но все ещё надеется, что это просто очередная шутка, что он просто решил разрядить обстановку, что он просто… Просто притворяется, а истинное безразличие, которое витает в воздухе в унисон с промозглым застывшим видом — бред её воображения. Бесконтрольного подсознания, если точнее. — Эй, я серьёзно. Явно не розы, ты считаешь их слишком пошлыми, тогда что? — Неа улыбается с прищуром, будто нет за тонкими стенками разума битвы, будто не жертвуют люди жизнями друг за друга, словно не решаются вновь чьи-то судьбы в этот же миг, словно… Словно ему действительно все равно. — Неа! Хватит! Твой бред переходит все рамки, мы должны… — а Неа смеётся, Неа глядит искоса, наслаждаясь, и ей — если отбросить браваду, отбросить собственные воспитанные ещё Маной принципы и манеру обманывать себя во всем, пускай не до конца, — ей страшно. Только тело на вбитых рефлексах реагирует совсем по-другому, огрызается, щерит зубы в предупреждении, подобно животным, завидевшим противника. И так это отвратительно, так мерзко, что она уже почти бросает глупую игру, ведь это же всего лишь Неа, так чего она прикрывается маской? Вот только — — Да что ты так волнуешься, Аллен? — срывает последний барьер. Её психика ни разу не стальная, не пластичная и даже не по-мужски пофигистичная в некоторых моментах. — Заткнись! Я не Аллен, не Аллен, когда ты это, мать твою, уже поймешь?! — Девушка дышит тяжело, смотрит разъяренно, приподнимаясь на троне, вцепляясь пальцами в подлокотники, чтобы не наброситься на Четырнадцатого в неистовом желании врезать ему по лицу. — Меня зовут Эллен и, слышишь, я совершенно не похожа на Аллена! — Ты так мило злишься, — Неа ухмыляется злорадно, прежде чем продолжить: — Аллен. Она подрывается с места — все, хватит, надоел, падла, достало! — готовая активировать Чистую Силу, вмять субтильного Ноя в чёрную землю под ногами, притопить в заманчиво блестящем озере — и падает назад, ударяясь затылком о спинку кресла. Щелчок — сухой звук. Всего лишь щелчок понадобился, чтобы цепи, виднеющиеся тут и там, взвились вверх, к ней, опутывая жёстко — даже вздохнуть трудно. — Верно. Ты не Аллен Уолкер. Не тот, кем хочешь казаться, но та, кто, без сомнений, им является. Поверь, отличия, если не учитывать те, которые ты себе напридумывала, не существенны, — он насмешливо пожимает плечами, но Эллен не видит этого. Она не видит ничего, закрывает глаза, опускает голову насколько может, и голос зловредного Ноя слышен ещё отчётливее, чем раньше. — Лживый шулер по жизни. Как этот дурак-Мана мог воспитать нечто подобное, мне интересно? Или это уже влияние Кросса? — Не говори так о Мане! — «Словил на больном, гад», — девушка, вскинувшаяся было, чтобы ответить достойно, отводит взгляд. В какой раз она думает, что парнем быть, все же, полегче: кому живется хорошо, когда перепады настроения случаются по семьдесят раз на день? — Как ты можешь? Он же твой брат, Мана Уолкер, так... — Нет, — и ответ этот слишком резок для обыкновенного Неа. «То, о чем он кричал, о чем не хотел, чтобы я вспоминала. Близнецы. Эта история — похожая и одновременно разная с историей Алмы и Канды — она о них?» Эллен пытается не подавать вида в своей заинтересованности, но Четырнадцатый, вроде бы, не замечает её терзаний, продолжая спустя напряженную паузу: — Моим братом был Мана Д.Кемпбелл, но он умер ещё десятилетия назад, когда попытался поглотить меня. Моим братом был тот, кто сейчас зовется Тысячелетним Графом. Тот, кто взял себе наше старое имя — «Адам», тот, кто предал меня и всю остальную Семью. Тот, кому я верил, перестал существовать до твоего — х-ха — рождения, а кем было то морально разложившееся существо, я понятия не имею, — он тараторит слова быстро, заглатывая кое-где согласные от волнения или излишней злости, вновь сжимает кулаки так, что перчатки слегка поскрипывают. Эллен анализирует не из-за дикой охоты разобраться в ситуации — ой, да кому она, к черту, нужна, тут бы выбраться из неё как-нибудь и больше никогда не вляпываться в нечто подобное — а скорее по привычке. Или потому что больше ничего делать она не способна в таком состоянии. И когда все более-менее понятное, пускай пугающее, отсеивается, остаётся самый важный вопрос, за исключением проблемы личности Маны вообще: «Но разве не ты, Четырнадцатый, предатель?» — Ты думаешь, я не знаю, что Мариан считал, будто бы воплотиться в твоём теле я не смогу? — Неа не видит, но, наверное, чувствует её растерянность. Или знает, какое действие оказывают его слова. Предугадать не так уж и сложно, вот и пользуется, самозабвенно продолжая: — Решил провести меня же, будучи на моей стороне. Умно, да не слишком — зазнался за прошедшее время, и козни в союзе с Роад не пошли ему на пользу, — Неа переводит дыхание. Эллен не знает, верить ли ему и отчего-то — по старой привычке, да, именно — начинает сравнивать, выцеплять нужную информацию из общей воды. Отношение Кросса к Четырнадцатому она предугадывала, связь с Роад тоже — обмолвился как-то алкоголик, что ей под сорок, и что как-то в молодости пытался за ней даже ухаживать, так потом девушка ещё с полночи ухахатывалась — но вот речь о воплощении заставила напрячь мозги. Учитель редко ошибался. — Кстати, прости за дезинформацию насчёт акума — просто было так интересно, как ты отреагируешь на подобное объяснение всех своих закидонов, что я не смог удержаться. К слову, ты все равно об этом факте забыла. Память у тебя, н-да, выборочная, даже слишком. Нестабильность. Психическая нестабильность. «Хорошо хоть не физическая», — пошутил как-то Кросс, после чего ему пришлось пару часов выслушивать нытье о плохом мире. На самом деле Эллен знает: все не так плохо, как этот рыжий придурок хотел ей показать. Просто в какие-то моменты — изредка — крышу сносит начисто. Это не болезнь, нет, нисколько. Это обстоятельства, при которых себя сложно сдерживать. Истерика, быть может. Естественная реакция организма. Эллен может утешать себя сколько угодно, только реальность не крутанется в другую сторону, чтобы действия пошли по-иному. Потому что психика нестабильна именно сейчас, а не когда-нибудь вообще. — Заткнись, — слова выходят тихими, надтреснутыми. — Заткнись или я… — Или что — ты? — Неа бы лишь посмеяться, позубоскалить над сломленной душонкой. «Молодец, Эллен, не из-за одного Ноя, так из-за другого теперь в подушку реветь будешь. Если выберешься. Вот почему все они сволочи? Гены такие?» Эллен даже немного весело. Снова. Снова она поверила, прониклась и — чего уж там теперь — позволила себе влюбиться. Да, Неа ворчит, что чувства те к Удовольствию Ноя — ложь, но отрицать, что симпатия имела место быть, Уолкер не может. А слушать дальше резкую проповедь больше нет сил. Цепи рвутся с неожиданной лёгкостью, но внимание на этом факте зациклить не получается. Верный меч — хотя, какой там верный, если изначально он принадлежит Ною? — активируется без обыкновенного крика «Чистая сила!..», и хватает секунды, чтобы пронзить им противника. Она честно верила, что дурной-родной-любимый Неа увернется, а потом с обычным ехидством скажет что-нибудь вроде «Какой красивый полет мордой в грязь, твой обожаемый Тики уже аплодировал бы» или «А вот после такого финта лечения у Комуи тебе не избежать — видишь царапинку на лезвии?» — Или я, или ты, моя леди. А сила у нас одна, — черные-черные капельки крови стекают по мечу прямо на её маленькие ладошки. Она может разглядеть стигматы за густой челкой, маленькие незаметные морщинки под глазами — прямо как у неё. В память нежданно врезается почти развязавшаяся красная лента и расстегнутый ворот рубахи. Она смотрит куда угодно, лишь бы не ему в лицо, не в яркие с рыжиной жёлтые глаза, цветом своим слегка напоминающие какой-то дорогой сыр («Какие дурацкие ассоциации в такой момент», — Эллен губы закусывает до крови: идиотка-тупица-инфантилка). Ведь знала же. Ведь чувствовала. Предугадывала, что выкинет какой-нибудь такой финт. Так почему, почему пошла на поводу у этого недобога, почему позволила провести себя?! — Постарайся не умереть, Эллен, — тихо смеётся Неа, и улыбка на его губах наигранная, больная, насквозь пропитанная безысходностью. И нет того холода, не чувствуется его совершенно. Потому что тонкий лед, укрывающий от морозов, от внешнего мира хрупкие чувства, треснул. Кажется, это был первый раз, когда младший Д. Кемпбелл соизволил назвать её настоящее имя.

***

Эллен не понимает. Яркий прекрасный пейзаж с небом насыщенно-голубым, мягкими перистыми облаками и золотистой рожью, тянущейся до самого горизонта, рушится медленно. Трещинами покрывается земля, комьями грязи опадает вниз, во мглу, в бесконечность. По камням распадается чье-то поместье, и единственное, что до самого конца остаётся недвижимым — ссохшееся дерево с поднятыми к ласковому солнцу узловатыми ветвями. Эллен не понимает. Эллен не хочет понимать. Сквозь насыщенный пейзаж проглядывает знакомый чёрный лес — её лес. Деревья, озеро, большая луна, а вон видно сидение с тысячью цепей вокруг. Только того, кто сидел здесь не более мига назад, расхаживал туда-сюда, ехидничал над её положением и над ней в целом — нет его. Эллен не понимает. И единственная мысль, что теплится в её полувменяемом сознании состоит из одного слова, одного имени, ставшего вдруг всем и ничем одновременно — «Неа». «Неа. Неа. Неа!» Эллен не хочет понимать, почему ответа на отчаянный зов она так и не слышит.

***

Девушка. Красивая плачущая девушка, сгорающая в огне ярко, дотла. И крик: — Не говори! — бьёт по ушам высокими нотами. Эллен не знает, что ей делать. Неа молчит, и там, где раньше было слышно его дыхание в пустоте, теперь нет ничего — тишина, обычная тишина, и только звуки реальности мешают сосредоточиться на том, что было не здесь, нигде — в её голове, в её мыслях, в её подсознании. Перед девушкой, очнувшейся резко из-за активированного глаза-проклятия, трагедия почти десятилетней давности переворачивается по-новому. Это выбивает из колеи, в душе будто селится пустота, она не чувствует ничего. Она физически не может совершать какие-либо действия, и хочется разрыдаться от осознания свершившегося. «Нельзя», — теплится разумная мысль. — «Аллен бы… Но я не Аллен!» И все же подняться — вновь — ей сложно скорее по привычке. Привычно шикнуть на боль, проверить свои переломы и обозреть ситуацию вокруг — зрители не обделяют её персону вниманием — и привычно надеть склеенную из обломков маску Аллена, кинуться к Юу: дама его сердца слишком настойчива в своём эгоистичном желании сохранить тайну. Эллен улыбается совсем чуточку, на секунду соглашаясь с обыкновенной для неё убийственной логикой: и вправду, если Канда умрёт, то проблем станет значительно меньше. Не нужно будет ничего объяснять, не нужно выслушивать море ненужных слов в ответ, не нужно будет спорить, в конце концов, и выяснять, кто «правее». А уж как за ним на тот свет уйти акуме Алма Карма разберется, не напрягаясь. — Умри! — Однако результат противоположный, и нестабильная субстанция, тёмная материя, наспех вживленная бывшей экзорцистке-эксперименту выходит из-под контроля. Впрочем, Графу все равно, Граф веселится, как может, и для него все это — большая игра. Ничего нового. Тик-так. Течёт время перед самоуничтожением Алмы Кармы. У Юу глаза беспомощной антилопы, и разговор у них обрывистый, быстрый, отчаянный, тик-так. Аллен хотел бы выдернуть Юу из зоны взрыва, прикрыть их обоих плащом, да успеет ли, тик-так? Белая вспышка бьёт в глаза, выжигает кислотой. Конечно же, нет, не успеет — слишком ужасен этот день для таких оптимистичных прогнозов. Эллен улыбается шире. Да, именно. Сегодня всего лишь не её день. Зато вот завтра, а, может, послезавтра или через неделю все точно будет хорошо, просто прекрасно. Нужно только переждать чёрную полосу. Да, она не суеверна — тьфу-тьфу-тьфу — но неудачи ведь совершенно другое. Пыль разлетается. Они лежат рядом, Юу оглушен, у Алмы отсутствует половина тела. Она — он, вернее, но в этом случае сложно сказать, где обосновывается грань пола — зовёт мечника, совершенно не видя его за спиной, хрипло, тихо, потому что на большее полуразрушившиеся связки не способны. Эллен выдержать этого не может — а какая разница, все всё равно бездействуют, и если уж тут разыгрывается трагедия, так пусть. Народ жаждет зрелищ, народ потерпит, потому что наблюдать за чужим горем весело, в отличие от своего. Она шепчет что-то неслышимо Алме, отвечает на полувздох-полувсхлип, хмыкает над наивным детским: — Ты добрая, — и совершенно не знает, что ответить. Со стороны посмотреть, так да, хороший мальчик Аллен среди большой бучи между Ноями и экзорцистами заботится о бедном акуме, который вряд ли любой из сторон так сильно нужен, несёт на руках остатки тела после жалкого «Я хочу быть с Юу». Но согласиться с выводом Алмы Кармы сложно. «Хм. Сложно. А ведь все куда проще». — Я вполне себе средняя, циничная, трусливая и эгоистичная. Это просто женская солидарность и сочувствие взыграли, — Алма улыбается криво, не спрашивая: что там спрашивать-то, если все и без этого понятно? Тёмная материя взвивается вверх, образуя причудливое существо. Аллен одним прыжком оказывается около Канды, поднимает его на ноги осторожно — вот же идиот, глаза открыл, а очнуться забыл — и сам устремляется вверх. Он ещё помнит крик главы Североамериканского подразделения: «Если кто сможет спасти Алму Карму, то только Юу!» Эллен не знает, как именно, но предполагает, что все само собой разрешится, стоит только что-нибудь сделать. Пускай даже глупое, в её стиле, ситуация сдвинется в одну или другую сторону, а там можно посмотреть на результат и идти вперёд уже от него. Так ведь всегда было. Эллен видит, как из последних сил прижимается к Юу Алма, уже не человек, уже не акума, еще не мертвец, и дико, дико так это проявление чувств для неё. Не просто объятья, нет, она — он, оно, какая разница уже — будто собрать всю его суть в себя хочет, запомнить и одновременно показать, как он — вот же имбецил-Канда, если бы не почти умер, повезло бы с девушкой — дорог ей. Как это там в дешёвых романах — хочет отдать ему свою любовь напоследок? А потом Эллен думает, что хотя бы попрощаться друг с другом эти двое могли бы нормально, не под «лорнетами с моноклями блистательной публики», наедине с собой. Идея — самая простая, честное слово — осуществляется движением руки снизу вверх и началом мелодии в мыслях — «ля-си-ля-ре». — Помнишь нашу первую миссию? — Юу смотрит на нее изумленно, не веря, с отстраненной благодарностью, как может только этот горделивый мечник. — Не думаю, что кто-то будет вас там искать. Врата Ковчега открываются над головой и осыпаются осколками, тая в воздухе, как только два силуэта — «Спасибо» с улыбкой от Канды звучит поистине страшно — ныряют в него. — Я не позволю, чтобы кто-либо отныне вмешивался в их дела! — Аллен настроен решительно, с присущим ему упорством он стремится выполнить данное только что обещание. Заклятье Линка «Связующие перья» под чуть ли не матерные крики Рувилье становится ему ответом.

***

Пару часов спустя, Подземные этажи здания Генерального Управления Чёрного Ордена. Эллен не сопротивляется, когда кто-то из подразделения Воронов кидает ей чистые вещи, требуя, вероятно, чтобы она переоделась. Эллен все равно — под тем слоем бинтов, в которые она заматывается от колен и до шеи, не видно совершенно ничего. Эллен идёт, не сопротивляясь, куда-то в подвалы — каменная кладка стен, протекающие и воющие понемногу трубы за ними, общая влажность сопутствуют спуску вниз. Девушка видит, как при ней пара незнакомых Воронов с помощью заклятий заставляют громадного Тима — и когда только успел вновь вырасти? — лежать без движения на полу. Уолкер даже не огрызается, когда её резко дергают за руку, обматывают метрами ткани со знакомыми закорючками. Эллен совсем не все равно, когда действующие лица покидают сцену, оставляя её, словно брошенную куклу посреди арены. Ей кажется, что сердце совершенно не желает биться, и делает это, скорее, по старой памяти, чем из-за нужды. Она старается, честно старается не расплакаться, как сопливая девчонка, не впасть в глупую ненужную истерику, которая все равно ничего не изменит — не тот мир, не те обстоятельства, не то время. Ведь раньше же получалось, раньше стоило только дать себе пинка — и все, все как обычно лживо-прекрасно, и можно жить дальше, потому что так надо, потому что есть цель, потому что все ещё можно исправить и ещё тысячи причин, какие только можно придумать. Но — «Пожалуйста, прошу, Неа, да мать твою, да прекрати молчать, Неа!» — и с каждым вздохом обманывать себя — да жив этот гадкий Ной, здесь он, просто прикалывается, просто выматывает нервы, просто решил поиграться, ведь знает же, как она к этому относится — становится невозможно.