Из зеркальных глубин

От обыкновенных цепей — холодных, плотно облегающих щиколотки до боли и синяков — сводит ноги. Неа. В подземелье-тюрьме сыро и нестерпимо пахнет гнильем. Эй, Неа. Эллен сидит, скрючившись, около Тимкампи. В принципе, в камере без разницы, где ты находишься: везде омерзительно никак, и чувство это не спешит проходить вот уже… Сколько там времени прошло? День? Два? Больше? Эллен не пытается выбраться, качать права или делать хоть что-то. Ей все равно, абсолютно все равно, и руки сами собой опускаются при попытке действия. Какая, к черту, уже разница? Какая разница, если она — предатель, если она — Четырнадцатый, если Четырнадцатый — — мертв из-за ее идиотской выходки? Тимкампи ворочается, искрит и иногда словно бы светится. Эллен допускает, что, хотя здесь не имеет значения, куда примостить свою тушку, около голема — голема Четырнадцатого, если вспомнить на секунду — кажется немного теплее. Эй, Неа, я тебя ненавижу. Эллен еще как-то держится, самой себе не желая в этом признаваться. Нет, ее не настигла полнейшая апатия, как может показаться в начале. Пускай состояние крайне близко к критическому, пускай стимула что-то предпринимать — да не то что стимула, даже возможности — нет, эти мысли — Как же бесишь, Неа, тупая ты тварь. — помогают не сойти с ума окончательно. На второй день заключения Эллен еще как-то держится. Пытается, мучается и бесится от своего состояния. Для неё жить — словно врожденный инстинкт, вбитый в подкорку рефлекс. Словно для чего-то она еще нужна в этом мире, и тот не стремится отпускать ее. Эллен нервничает и кусает губы, заставляя Воронов у двери замирать настороженно, когда они слышат легкую ходьбу в камере, что сопровождается глухим перезвоном цепей. Мысли, мысли, мысли, и хрен ты от них сбежишь, не уйти отсюда, из каменной клетки, и не уйти от себя. Все, что ей оставили — это ее мысли, чувства, переживания. Ну и Тимкампи, что ворочается около ног. Золотистый голем все еще предпринимает попытки скинуть с себя заклятия Воронов. — Потерпи, старый друг. — Эллен гладит Тима правой рукой и улыбается незаметно, глаза прикрыв. Кто бы знал, как ей все это осточертело. — Скоро что-нибудь обязательно произойдет. Не вечно мы тут сидеть будем. Мы еще нужны пешками Ватикану, Рувилье… Да мало ли охочих до нас, а, Тим? Все, что ей оставили помимо Тимкампи в этой грязной камере — способность анализировать происходящее. Эллен грызет отросшие ногти и думает, какой шаг предприимут Историки, если Орден проигрывает, и когда ждать весточку от Учителя, если какое-то место в его планах он все же отвел дурной ученице. В то, что Кросс мертв, Эллен уже не верит. Неа ведь не волновался, значит, все более-менее в порядке. Лучше бы ты не рождался, Неа. Эллен улыбается нежно. Эллен вспоминает темные короткие кудри её худшего в мире кошмара. Эй, Неа. Ты прав, мне не нравятся розы. Но абсолютно так же не нравятся и все остальные цветы, если их даришь мне не ты. Тимкампи полыхает гневными искорками и бьет крыльями о связывающие его нити, но разорвать их у голема не выходит. Эллен плюхается на пригретое место и обхватывает Тима руками, насколько его размеры это позволяют. — Тише, парень. Не время показывать свой характер. Аллен бы, наверное, не стал делать все именно… так. По крайней мере, в это хочется верить. У него характер другой, мальчишеский, и он-то уж обязательно бы… А, впрочем, к черту, к Графу, к бездне и темным дырам. Она не Аллен. Да и не перед кем ломать комедию, разве что перед дорогими друзьями, которым вряд ли скажут о ней — о нем, об Аллене — вообще хоть что-то. Только в случае побега, да и то не факт. Так что — да, к черту Аллена и его придурковато-детскую маску. Иногда можно позволить себе плыть по течению, так почему бы не сделать этого сейчас? Ну что, начнем с самого начала? Где-то с потолка просачивается в комнату вода. Кап. Кап. Кап. Безумно раздражает, но сделать что-либо вряд ли возможно. Да и Тим такой теплый-теплый, уютный и, самое главное, относительно не сырой, пускай бьется иногда искрами тока. Разжимать руки — последнее, что Эллен хочется сделать сейчас. Эй, Неа. Я тебя ненавижу.

***

Какой сегодня день, Эллен не рискует даже думать. Смысла нет. Если начать, это поведет за собой цепочку ассоциаций из безысходности и боли. Которая приведет, конечно же, к… Тим ворочается — пытается, вернее — когда Вороны в очередной раз подсовывают в маленькое отверстие внизу двери поднос с какой-то дурнопахнущей похлебкой. Эллен хватает длины ноги, чтобы пнуть её, не поднимаясь с места, и она почему-то бурно радуется этому открытию. На самом деле, так случается уже с энным по счету подносом. Нет, конечно, она не запоминает — Семнадцать. Семнадцатый раз они… — и уж точно не считает количество — …подсовывают мне какую-то дрянь… — опрокинутых глиняных чашек. Интересно, у Рувилье действительно нормальной посуды не нашлось, или это типа психологический ход такой? Эх, ей бы сейчас баранины. Или курицы. Обязательно запеченой в духовке и чтобы посыпали смесью красного с черным перцев, да. …словно не понимая, что есть я не хочу совершенно. Эллен сжимает зубы, впивается ногтями в ладонь. И тут же тихо матерится, шипит: на левой руке ногти сравнимы со сталью, чего не скажешь о подобной человеческой коже. Кровь не идет — и то ладно. Тим искрит. Двадцать девять. В прошлый раз она сбилась на сорока шести. Больше в тюрьме, как можно понять, ей заняться нечем. Не анализировать же в тысячный раз свои действия, осознавая параллельно, что можно было бы провернуть все по-другому? К примеру… Ведь ей не хочется — о, нет, Господи, пожалуйста, нет, только не это, только не снова, так стыдно, так больно, Господи, Боже, пожалуйста, простите, простите все, Токуса, Мадарао, Алма, Неа, простите — вновь чувствовать себя виноватой. Токусу совсем не обязательно было убивать. Оттолкнуть не хватило мозгов, зато рефлексы взяли свое. Да, ранила Ноя, но надолго ли? К битве с Алмой он был уже здоров физически. Рассержен, но вполне здоров. Жизнь Токусы этого стоит? Жизнь парня, похожего на тебя, стоит этого? Да, она трусиха, и плевать ей сейчас на мораль и высшие идеалы. Зато она жива и обязательно выберется отсюда здоровая, невредимая. Мадарао. Здесь наоборот: рефлексы сработали не там, где хотелось бы, верно? Двинься чуть левее и раньше, смогла бы защитить. Впрочем, его кончины я не видела. Орден мог вернуть к жизни даже с таким количеством переломов. С другой стороны, это напрасные утешения. Шанс подобного не больше десяти процентов и стремится к нулю. Если его не забрали к себе Нои, но уж его-то легче других было принять за труп. Эллен наблюдает за осторожно открывающейся дверью и тройкой Воронов: двое по бокам, один впереди. Он наклоняется, стучит о поднос чашкой, пока неловко ставит её. Они напряжены. Хоть одежда скрывает их полностью так, что и по напряженным пальцам или скованным движениям ничего нельзя понять, это чувствуется. Они боятся. Как же — Ной, Четырнадцатый, враг! Который может сотворить что угодно, ведь блокирована только чистая сила, и в любой момент Он может вырваться. Захватить и без того принадлежащее ему тело, вернее, но это уже мелочи жизни. Интересно, хоть об этих мелочах Кросс рискнул проболтаться верхушке? О крайне важных мелочах и неких тайнах, вернее? И где он сейчас вообще, этот лгун, старый хитрый лисяра с хвостом из долгов? Алма Карма — бедный ребенок, бедная страдающая душа. Ты не даровала ей спасенья Святым Крестом, как пафосно можно назвать эту безделушку в руке, не использовала Клоуна. Темная материя разрушила себя. Самоуничтожение акума. Ты ведь помнишь, что это значит, верно? Эллен смеётся надрывно. Эллен не сходит с ума. Сошла с ума она еще в тот момент, когда прикинула перед Кроссом маску джентельмена-Аллена. Нынешнее состояние напоминает больше старческий маразм или шизофрению. Что же касается Неа - Дверь скрипит, когда вышедший с подносом Ворон кивает другому, командует: закрывай. Мана! Папа, отец, папочка, не хочу, просто не хочу ничего. Чтобы не было проблем, ссор и этой боли в груди. Я не хочу думать об этом, не хочу, не хочу, не хочу! Мана, папа, я знаю, что ты меня не услышишь, но мне больно, папочка. И виной этому — Ватикан и твой любимый младший брат. Впрочем, если так можно сказать, то Эллен Уолкер сходит с ума повторно. Эй, Неа. Пожалуйста, Неа. Я… я сдохну здесь, в этом мире, без тебя, и плевать, как ты отреагируешь на эту ересь, просто ответь мне, Неа. Ты же не мог умереть, правда? Тим искрит. Двадцать — двадцать девять? Эллен цыкает устало. Опять сбилась.

***

Эллен не может не думать об Алме. Что-то она забыла. Что-то важное, как и в тот раз, когда Неа шепнул ей о создателе акума. Он все же шутил? Нет? Как сложно понять это после его идиотского представления. Девушка отмахивается от внутреннего голоса и кусает губы. Мозги вновь начинают как бы работать, и анализ выдает нечто несусветное. Неа. И Мана. Мана — старший брат. Двое мальчишек. Канда. Алма. Такие разные, но суть у них — один в один. Да. Суть. Сущность. Где-то там, в прошлом, надрывается яростно Неа: не вспоминай! Не вспоминай, черт тебя дери, не нужно тебе это совершенно. А Эллен не может прекратить. Процесс уже запущен, уже идет, и мозг уже перебирает варианты, отсекает лишнее. У Эллен трещит голова, и виски болят невыносимо. Под боком суетится Тимкампи. Будто он что-то чувствует, и это сильно ему не нравится. Но — прости, милый Тим — еще чуть-чуть, еще самую малость, и картинка сложится. Аллен Уолкер уверен в этом. В смысле, Эллен чует: задворки сознания вот-вот распахнутся, и он вспомнит, вспомнит, что за дрянь сейчас происходит! Близнецы. У одного волосы длиннее, у другого короче. Темные. У Маны волосы намного мягче, чем у Неа на ощупь. Один — отражение другого. Продолжение его мыслей. Но - Эллен отшатывается и рывком поднимается на ноги. За дверью беспокоятся Вороны, но какая ей, к черту, разница? Она не может. Просто не может вспомнить. Потому что маска Аллена накрепко въелась в душу, потому что мешает, и это действительно её выбешивает. Эллен дышит через раз. Сознание словно выходит из анабиоза и понимает все лишь отчасти. Почему? Слово набатом бьет в голове. Почему, почему, почему её собственная полуживая маска Аллена мешает вспомнить важную, крайне важную часть своей жизни?! Эллен плюхается на пол с Тимом так же резко, как встала. Своей жизни? Часть своей жизни? Не понимаю. Эллен кусает бледные губы. Я не понимаю. Эллен смотрит, как крупная дрожь проходит по рукам. Она совершенна спокойна. Я ничего не понимаю. На этот раз дверь открывается пинком, а в лучах тусклой лампочки неожиданно нарисовывается инспектор Линк. Крайне злой инспектор Линк. Поправочка: я вообще ничего не понимаю. Эллен улыбается и машет рукой в жесте приветствия, как ребенок-шестилетка. Мир продолжает катиться в несусветные дали, но все хорошо, пока Эллен может выбесить ближнего своего. А вот когда ближнего нет и не наблюдается, это уже проблема. Впрочем, Говард явно настроен поговорить, так что жизнь продолжается. Даже в застенках тюрьмы. Именно.

***

За следующие полчаса стало предельно ясно: Говард явно не желает поговорить. Сидит, смотрит искоса и со злостью, будто Эллен ему задолжала или Кросс перекинул пару должков на несколько миллиончиков, чтобы инспектору сладко не жилось. Зато в руках Эллен держит теплую миску с рисом и надписью «Рувилье — говнюк» из острого соуса. Нормальную, кстати, миску из столовой, а не то глиняное обшарпанное убожество. И совершенно не хочет есть. Вообще. Ни разу. Это напрягает. Да и как не напрягало бы, если желудок у Эллен похож на черную дыру, потому что перерабатывает даже гвозди? Если бурчит в самый ответственный или неловкий момент, все время требуя еды? Линк смотрит. Линк щурит глаза, по-дамски поджимает губы и всем своим видом показывает: я убью тебя, никчемное животное, если не съешь эту подачку, которую тащил такой милый-хороший я. Эллен слегка жутко, но, увы, в большей степени — смешно. Когда-то она считала Линка собачкой и человеком как минимум никчемным, потом вторая часть мнения успешно затерялась в дебрях разума, забылась. Девушке даже слегка интересно, насколько сильно Говард теперь человек. Все так же по-собачьи предан Рувилье? А может, имеет какие-то свои чувства? Эллен правой рукой берет палочки и нехотя смешивает соус с рисом, изображая полнейший восторг с умилением. Чертов Аллен. Чертова маска Аллена. Гребаный выдуманный идиот, почему ты своей манерой поведения опять портишь нужную атмосферу?! Разве так сложно забиться вглубь коры мозга и не отсвечивать? Разве так сложно не мешать в обработке Линка, как советовал Учитель? Аллен, это Аллен виноват во всем этом дерьме, что происходит со мной. Эллен не виновата. Палочки с хрустом переламываются в руке. Двоеточие вздрагивает и морщится. — Прости, Линк. Виноватая моська, испуг, жалость от потери приспособления для еды, а голос настолько слезлив, что девушка будто бы верит себе, верит своей собственной игре и глупой ситуации. Ох, как же она жалеет об этом рефлексе, об избытке чувств! Большая часть риса еще не съедена, значит, придется зацеплять крохи руками. Как же жалко, что вместе с палочками чашка не разбилась об пол. И дурак-Неа, кажется, подмечал за Линком способность читать ауры и чувства. Но тот то ли слишком зол, чтобы отвлекаться, то ли играет дурачка, глубоко вдыхая. Будто бы он пытается успокоиться. Будто бы сейчас разразится гневной тирадой, и никакие Вороны за хорошо прослушиваемой дверью и доносы начальству инспектора не волнуют. Так странно. Так знакомо. Учитель, может, зря Вы считали его мало на что годным дворовым псом? Преждевременно? — «Извини»?! После всего произошедшего ты говоришь мне «извини»?! — Эллен кажется, что Линк не так уж зол. Вернее, раздражен. Эллен видела подобные эмоции лишь у старших родственников, которые воспитывают более младших, и на какое-то мгновение в этой затхлой каморке с осязаемым запахом мха и ржавого железа становится теплей. Что мешает совместить Линку обязанности, игру на публику и личные мотивы? Уж точно не Эллен. — После чего — всего? — ей бы не переиграть, хотя, учитывая обстоятельства, Аллен может хоть на потолке стоять. Кто-то бы, может, осудил, но подоплеку ситуации понял. Инспектор продолжает сидеть на стуле, что все свое заточение Эллен предпочла игнорировать — Эй, дорогуша, кому тут рожать еще? Линку?.. — и мрачно сверлит в ней дырки. От чего совесть Эллен просыпаться не спешит. Что наверняка известно Линку, а делает он это лишь для галочки и очистки собственной совести. Ну, а вдруг когда-нибудь дело выгорит? …или дело в том, что еще не ясно, сможешь ли ты это вообще когда-нибудь сделать?.. — Ли-и-и-инк… — Уолкер! Прекрати строить из себя нежную барышню! Эллен улыбается и хихикает, начиная нести явный бред — — Ой, посмотрите, кто это у нас обиделся, щечки надул. Не беспокойся, мамочка, больше не буду и вообще обещаю вести себя образцово-показательно, да-да. А можно пожрать чего-нибудь наваристого и более мяса, а? — в то время как внутренности обхватывает предчувствием. Не хорошим, но вряд ли плохим. Обычно все подчинялось цепочке «знает Линк — знает Рувилье». Однако сейчас, в данный момент, происходит ли все как обычно? И случайно ли выбрана шутка? Аллен для парня слишком миловиден, так что бывали случаи с искателями и простыми людьми, когда новое знакомство превращалось в обсуждение «на сколько процентов Аллен характером девушка». Двоеточие осведомлен, сам наблюдал не раз. Так какова вероятность случайности выбранной фразы? Эллен пессимист, и, кажется, она уже знает ответ. — Обойдешься. Верхи разбираются по поводу твоего дела, выйдешь отсюда не скоро. — «Верхи ленятся и затягивают обсуждение, потому что это кому-то нужно, и могут делать это до пришествия Трех Дней Тьмы, а я понятия не имею, как тебе дальше быть». Эллен ожидала подобного поворота событий и ей абсолютно все равно. Чего нельзя сказать об Аллене. — Э? Но это ни разу не честно! Я уже пятую точку успел отсидеть и продрогнуть до костей — не чувствуешь, насколько здесь сыро? — Я пришел сюда не за твоим нытьем о несправедливости мира, Эллен, — Линк задумчиво разглядывает громадные крылья Тима. Девушка показательно не замечает тихую оговорку, надеясь, что ушлые Вороны за дверью отвлеклись на что-то безумно важное или просто пропустили мимо ушей. Так бывает, на самом деле, и ничего в этом странного нет. — Ага, как же, так я тебе и поверю. Не захотел бы слушать — уже и след простыл бы, а может, что логичнее, и вовсе поленился бы зайти. Что, соскучился, да? Признай: без меня совсем не я! Аллен хохочет над глупой недошуткой, закрыв глаза и улыбаясь так, что десны видны. Только бы не смотреть на Линка. Только бы перебороть себя и хоть как-то ответить на брошенный совсем не глупым блондином вызов. Имя — это очень важно. А Линк его знает. Не «Эйлин», «Элин», «Елена» — тогда бы стало понятно, что бывше-нынешний Ворон блефует. Но четко и ясно: Эллен. Эллен. — То есть Вы, мистер Уолкер, не верите в мое сострадание? — Говард противно тянет гласные и усмехается краешком губ. — Ну, знаешь, если сравнить мою веру в единорогов и в эту твою эфемерную совесть, то-о-о~ Единороги пляшут рядом с девственностью Лави, ну, а ты вообще вне рангов. — Спорим, что ты и половины своего бреда не понимаешь? Пересказать с анализом сможешь? — тут же подлавливает девушку Линк. Та угрюмо вздыхает и крутит головой из стороны в сторону. — Разбежался. Может, попросить Кролика тебе и единорога показать, а? — Если ты найдешь способ выйти отсюда — пожалуйста. Но лучше грифона, окей? — Линк смеется. Эллен негодует. Наглый инспектор выигрывает со счетом 31:27 в их личном состязании, и это ей совсем не нравится. Похоже, пора брать отгул и переводить тему. Еще единица к бредо-счету Линка, и пропасть между ними составит целых пять очков, что завершит раунд и даст шанс Двоеточию на желание. Иногда бессонные ночи и кучи отчетов порождают не самые лучшие идеи. Их игра — как раз одна из таких. — Как там мои друзья, Линк? Тебе ведь не запрещено рассказывать, а? — Было бы что скрывать, — инспектор отмахивается, явно предупреждая желание фыркнуть. Аллен ведет себя в соответствии с возведенными канонами поведения, что Говарду не слишком нравится. Он ожидал другого, и не совсем понятно, из-за чего. Не думал же, что парочка — или сколько там? — дней в тюрьме могут сломать Аллена? А вот Эллен — способны. И если бы она не была в действительности давно сломанной кем-то важным куклой, то, наверное, Линк сейчас успокаивал бы хнычущую истеричку. Но механизм внутри игрушки уже заело. Увы. — Мотаются по миссиям, однако все живы. Переживают за тебя и свои личные проблемы в общем. Настолько сильно, что аппетит пропадает временами. Тебе это нужно было услышать? Вопросы еще есть? — Вопросов много, но ты мне на них не ответишь: слишком тупенький. — Линк не спешит плеваться ядом, записав, очевидно, Эллен в разряд больных, которых приходится терпеть во что бы ты ни стало. Иначе и от начальства можно получить. — Знаешь, надеюсь, ты не врешь, иначе душонку мою придется собирать по осколкам: я ж само доверие во плоти. — Ей действительно приятно. Им не все равно. Друзьям — как много тепла в этом звукосочетании — не все равно. А Линали, наверное, больше всех переживает за Эллен, и как бы она чего не вытворила при своих сдающих нервах. Подруга может устроить тот еще шабаш, если потребуется. — А ты, Линк? Что насчет тебя? Девушка смотрит выжидающе. Он должен понимать, что слова содержат несколько другой смысл. «Ты останешься со мной, Линк? Поможешь мне?» И думает, наверное, в тысячный раз, нужна ли хоть кому-то подобная жертва. Молчаливого клерка из Ватикана мало кто будет помнить, терять ему нечего. Но как же быть, если исполнять свою работу, помогать течению Священной Войны — привычно, понятно? Что делать, если чувства нельзя смешивать в кучу, нельзя потакать им, потому что долг требует обратного, а подчиняться долгу, да и вообще — подчиняться, он привык? Линк почти догадался, какой он даст ответ на невысказанный вопрос. …ведь если ты — солдат, то есть ли у тебя право быть кем-то кроме него? Они оба на распутье, но свою дорогу при успешном побеге из тюрьмы Эллен успела наметить. А инспектор — нет. Он только вспомнил, что в жизни может быть как-то иначе, только приоткрыл занавес приказов Рувилье. У него еще все впереди, если пес Ватикана посмеет согласиться. Говард Линк, на самом деле, очень близок к состоянию аффекта, раз готов сказать «да». Так думает Эллен, когда златовласую голову одним слитным движением выворачивают на триста шестьдесят. — Мы так волновались за тебя. Особенно Сердце.

***

У мужчины из черт-пойми-откуда короткие вьющиеся волосы и маленькие круглые очки на носу. Кардинал. Так сказал бы валяющийся на камнях Линк. Эллен сковывает страх — впрочем, как и обычно — в то время как мужчина в пару шагов оказывается рядом с ней. — Аллен Уолкер, — он несколько тянет первую гласную, и становится невообразимо отвратительно. Апокриф. Так говорил Учитель. Коронованный Клоун привычно развертывается в пространстве, и ленты Шута, защищая, обвивают её костлявое тельце. Чтобы в следующий миг впиться, пронзить плоть нежданного противника. Тупой идиот, не заслуживающий звания даже животного. Так в один день обмолвился Неа. Сложно сказать, почему, но повод определенно был. — Кто ты, черт подери, такой?! Маска Аллена слишком привычно лежит на лице, пропитывает собой все движения и речи. Отвратительно. Отвратительно. Отвратительно. Эллен прекрасно знает, конечно, что за дрянь смотрит на неё безучастно, свысока, словно на ребенка. Пускай для него, хранителя Сердца, она действительна подобна младенцу. Это выбешивает. Но — — Шут? — что-то не так. Эллен не узнает своего голоса. Эллен не понимает. Опять. Все нормально. Есть мужик, Апокриф, Кардинал, его нужно убить, иначе он убьёт тебя. Но жить с проткнутым мозгом, передвигаться спокойно, будто ничего не шевелит белыми отростками ткани в извилинах, люди не могут. Нои — вполне. Но разве то, что называется Чистой Силой?.. — Не сопротивляйся, грешник. — У Эллен ощущение дежавю, однако, признаться, дрожащие колени волнуют её сейчас гораздо больше своих неясных домыслов. Почему она не может просто полоснуть его когтями? Почему не может даже отвернуться, продолжает смотреть существу в глаза? Он убил Линка. Эта тварь убила Линка. Черт подери, почему ты не двинешься с места?! — И не беспокойся. Я исцелю тебя от скверны, все будет в порядке. А? Эта тварь… убила Линка? Левая рука висит вдоль тела веревкой. Словно парализована, да только Эллен точно знает, что Он ничего не делал. Он просто подошел. Это — Апокриф, Кардинал — кладет ей на голову холодные пальцы, а Клоун не смеет сдвинуться, оставаясь в активном состоянии. — Не пытайся избежать своей участи. Пускай связь с силой у тебя глубока, она крайне нестабильна. Ленты, бело-красные ленты виднеются позади мужчины с пустыми глазами. Это те, что вышли насквозь. Те, что должны были прикончить его. Убить человека? Я?! Те, что вошли под черепную коробку лишь глубже, пока Это подходило на расстояние вытянутой руки. Если он еще человек. Она пытается вырваться, честно пытается, да каким образом это сделать, если и дышать непомерно сложно? Обычно мягкий воротник Шута колется жутко о шею. Эллен многого не знает об Апокрифе. Учитель не успел досконально просветить. — Нет! Я не!.. — но он не слушает. Не слышит. Не хочет слушать. Он улыбается по-отечески, и смотрит задумчиво не в глаза Эллен — на шрам, будто тот гораздо важнее её самой. — Ты стал прекрасным экзорцистом, Аллен. Но все эти твои исследования — мы разве не предупреждали, а? А вторая рука сдавливает шею, пережимая трахею, и боль уже не котируется. Воздуха не хватает. Обыкновенного воздуха. Боль-то привычна. Эллен не понимает, но, право, это уже не важно. Клоун вне действий, колени дрожат, что-то светлое, будто перья, виднеется сбоку и, вроде, везде. Эллен ощущает себя слабой, вслушиваясь в свои хрипы. Сзади мечется Тимкампи, сверкает искорками быстро-быстро — — двадцать семь, двадцать восемь… почему я никак не собьюсь?.. — тридцать два - — и упрямо пытается взлететь. Эллен бы даже засмеялась, да вот грудь раздирает у солнечного сплетения, а Апокриф все еще сжимает руку на шее. Темные круги перед глазами наконец проявляются. Эллен радуется, честно, от всего сердца радуется, ведь скоро тьма, скоро конец, и не важно уже, что было. Важно, что ничего не будет. Эй, Неа. Кажется, у неё текут слезы из глаз, и кровь со слюной пузырятся у края губ, но собственное тело абсолютно не ощущается. Абсолютно не больно. Никак. Хорошо. Я… Я… Неа, я… Мана, прости… Неа… До слуха доносится лязг металла. И более ничего. Для Эллен Уолкер сейчас — никогда.

***

Страшный Суд — оружие Мариана Кросса. Об этом все знают. Аллен — Эллен — оповещена об этом также, и определит его, наверное, даже на ощупь. Ей правда не сложно. Страшный Суд упирается практически в висок Мариана Кросса. Тот скалится, как обычно. Эллен не слышит слов. Учитель говорит — нет, отвечает на чей-то вопрос — однако слова разлетаются от неё мыльными пузырями. Так кажется девушке. Страшный Суд жаждет заполучить в копилку убитых Учителя, и почти неощущаемое сердце начинает колотиться быстрее. Чистая Сила. Оружие экзорциста. Синхронизированное с ним. Хочет. Убить. Его. Эллен хочется смеяться. Истерично, до разорванных связок и крови из горла. Мариан Кросс вскидывает голову. Бэнг. Эллен знает: Коронованный Клоун был недалек от того, чтобы поглотить и её. Предать, наверное, как Страшный Суд — как символично, Учитель — Кросса. Потому что так пожелал Он, потому что так нужно было Ему, потому что Он подчинен только Сердцу. Потому что… Эллен больно. Мысли натыкаются одна на другую, так много информации вокруг и вне всего, и успеть бы её интерпритировать, усвоить, потому что она важна, потому что это — ключ к тысяче её вопросов. Только не получается. Потому что смеется кто-то дерзко над жалкими попытками понять и принять происходящее, словно бы ее голосом, но каким-то другим. Как Аллен, но абсолютно по-другому. И Неа вторит этому голосу устало: — Не надо, мышка. Не вспоминай. Эллен до слез обидно. Эллен хочет помнить. Эллен откуда-то прекрасно знает, что нельзя, и её-чужой голос Аллена вновь взлетает смехом, ловко просачиваясь сквозь потоки информации. Аллен смеется не здесь, не сейчас. Он смеется в прошлом. И уже — никогда. А, может, проблема в том, что Аллен смеется всегда. Ха-ха-ха.

***

Апокриф смещается к выходу, только заслышав еле уловимый перезвон Белого Ковчега. Пара шагов, как обычно. Апокриф неспешен. Апокриф — одно из сильнейших, старейших существ в этом мире, и страх или волнение им забыты. Четырнадцатый ненавидит предисловия и, в то же время, ловко играет с помощью них нужную ему ситуацию. Четырнадцатый вообще очень любит играть. Апокриф знает это, потому что подобное хобби ранее принадлежало Графу, и сопоставить ситуацию с увлечениями не составляет труда. Впрочем, тот и сейчас пытался устраивать спектакли с актерами-экзорцистами. Получалось только хуже прежнего. Меч высекает крошку из камней под ногами сдвинувшегося еще левее Кардинала. Знакомый громадный меч с черной каймой и крестом в середине. — Я не буду желать тебе доброго утра, — хрипло, раздраженно, устало. Плащ на нем рваный, с серыми пятнами, лицо закрыто. Апокриф кривит губы презрительно. Похож на Первого. Сильно. Но — Четырнадцатый, точно Четырнадцатый. И этим все сказано. — А вот «спокойной ночи» — сколько пожелаешь. Кемпбелл целит в голову, когда Апокриф отвечает насмешливо: — Ты можешь постараться, щенок. Меч проходит правее, не задевая и пряди волос. Он мог бы коснуться знакомого оружия рукой, спокойно мог бы. И вряд ли бы с ним хоть что-то случилось. Взмах. Еще раз. Четырнадцатый держит меч двумя руками. Но разве раньше он использовался не как одноручник? Апокрифу сложно сказать, чего Ной добивается. Хотя скорость его, стоит признать, не такая низкая, как казалось в начале. Но пора заканчивать. У Апокрифа физические данные сравнимы с данными Ноев. И, если бы в их головы можно было легко проникнуть, как и в головы экзорцистов, простых людей, по мнению Кардинала, жить было бы проще. Однако — шестая минута их диких кривых плясок на пяточке в три на три метра. Атаковать не выходит. Камни стираются в пыль под инерцией бьющего в них меча. Еще парочка таких разрушений, повреждение проводки наверху, к примеру… А ведь охрана и без этого должна сюда скоро нагрянуть. Апокриф злится. Блок, удар — его руку перехватывают, Кемпбелл бьет ногой в ответ… Кардинал открылся, блокируя. Четырнадцатый метит в шею. Апокриф бесится. — Щ-щенок. Слова здесь неуместны. Все и без них слишком давно расставлено по своим полкам. …с Графом. Это с Графом все ясно, а вот с Четырнадцатым разговор не был завершен. Но это не влияет на желание говорить. Наверху, у лестницы, цокает кто-то каблуками по ступенькам. Кардинал отбрасывает Ноя, почти впечатывая того в стену: в последний момент он умудряется притормозить с помощью меча. Визгливый звук бьет по ушам. На лестнице суетятся. Это плохо. Чертовски плохо. Апокриф смотрит на Четырнадцатого с пренебрежением, а тот с надменной улыбкой и прищуром желтых кошачьих глаз глядит в ответ. Все верно. Все просчитано. Зрителям объявляется антракт по сценарию Неа Д.Кемпбелла: действие третье — пятое, десятое, у этого Ноя всегда множество сцен везде и про запас — завершено. — Если продолжишь стоять, ничем хорошим для тебя это не закончится. Или я не прав? Апокриф в ярости, а люди вот-вот добегут до клетки бывшего экзорциста. — Мне плевать, — он спокойно разворачивается к выходу, не заботясь о намерениях врага. Впрочем, кое-что в план Ноя не вписывалось. — А, кстати, чтобы ты знал: Аллен мертв, так что даже не мечтай о месте Графа. Апокриф прикрывает за собой дверь камеры, почти не держащуюся на петлях, и только скрип его новых ботинок — единственный звук снаружи. Никакой беготни. Уже никакой беготни, и пара лишних часов затишья Ордену обеспечена.