F10.4

— Всем привет, — парень встал со стула и приветливо улыбнулся, оглядывая каждого из присутствующих в этом помещении. — Меня зовут Сэм, и я — алкоголик. Восторженные овации тут же разнеслись по всей комнате, заполняя каждый её сантиметр. Послышались одобрительные выкрики, свист, чьё-то тихое бормотание, и только я не разделял этой всеобщей агонии, не понимая, как я вообще согласился сюда прийти. Кларк взял с меня обещание, что я побуду хотя бы на одной групповой терапии, и чёрт меня дёрнул ответить согласием. Я знал, что это ничем мне не поможет, не избавит от гложущих воспоминаний из жуткого прошлого, но я был пациентом этой клиники, и я был обязан исполнять все данные мне предписания, хотел я этого или нет. Кларк же уверял меня в обратном. — Вам, Джерард, точно это поможет, — заговорил доктор. — Я работаю здесь не первый год, и поверьте, я не желаю вам зла. — Мне никто не желает зла, — иронично подчеркнул я. — Ни те, кто неизвестно куда забрали Тайлера, ни те, кто пичкает меня таблетками, из-за которых я ничего не соображаю. Не успел я слезть с алкоголя, вы решили на наркотики меня подсадить? — Посмотрите на часы, терапия начнётся через три минуты, — будто не замечая моих реплик, сказал Кларк. В принципе, он не был обязан как-то комментировать мои замечания, потому что Кларк всё-таки — высококвалифицированный специалист, мастер своего дела, так сказать, и вступать в какие-либо дискуссии с бывшим алкоголиком с его стороны было бы неразумно. Я нехотя поплёлся в аудиторию, где должна была проходить эта терапия. И вот сейчас я здесь, не выспавшийся и голодный, слушаю историю девчонки, которая сидит слева от меня. Неужели кто-то и правда хочет знать о её несчастной любви, несбывшихся мечтах и, как следствие, запоях? — Джерард, — позвала меня врач, руководившая всей этой процессией, — расскажите свою историю. Вот и до меня добрались. О таких вещах, я считаю, вообще нельзя ни с кем говорить, это же твоя личная трагедия, кошмар, не дающий тебе покоя ни днём, ни ночью. Ты хранишь эти воспоминания в недрах своей души, всячески пытаешься избавиться от них, но эту борьбу ты в любом случае проиграешь. Воспоминания оживут, зависимость вспыхнет, желание будет преследовать тебя, и ты ничего не сможешь с этим поделать, ведь ясно одно: зависимость можно побороть первый раз, второй, третий, но воспоминания о той жизни будут мучить тебя. Зависимость словно бредёт по пятам. — Я не собираюсь ничего говорить, — скрестив руки на груди, ответил я. — Есть вещи, о которых просто нельзя говорить. Не хочу, вот так. Я просто не собираюсь их обсуждать. — Ваше право, — недовольно ответила та. — Хорошо, следующий. Мои глаза бегали по кругу одновременно со стрелкой настенных часов, которая, казалось, никак не хочет переваливать за отметку двенадцать. Я с нетерпением ждал того момента, когда всё это сборище разойдется, когда я снова смогу забежать к своему санитару на чашечку чая и услышать от него очередную забавную историю. Мы не виделись всего лишь меньше суток, а я уже безумно скучал. Считал ли я странной эту, как кажется на первый взгляд, нелепую привязанность? Нет, скорее, навязчивой с моей стороны. Порой мне кажется, что я откровенно приставуч и надоедлив с некоторыми людьми, но такова уж моя сущность, с которой я не могу сделать ровно ничего. — Всем спасибо, терапия окончена, — послышался грубый голос женщины-психиатра. Я рванул из комнаты, сшибая на своём пути всех тех, кто мне мешал. Кажется, в коридоре я пронёсся мимо Кларка, и даже на это мне было наплевать, пусть я и предполагал, что вечером меня ждёт серьёзный разговор. В двенадцать я обещал встретиться с одним человеком, с одним замечательным человеком, который не должен меня ждать. — Привет! Доброе утро... — Ты чего? Что-то случилось? — отвлекшись от своих дел, пробормотал санитар. На самом деле я даже и не заметил, как добрался до той комнаты, где мы договорились встретиться. Сердце стучало так сильно, что, казалось, его биение было слышно на другом континенте. — Нет-нет, я просто не хотел опаздывать. — Ты пришёл всего лишь на минуту позже, — мягко произнес парень. — Заходи. Ты был на терапии? Знаете, у каждого человека есть странности, и они необязательно должны иметь какое-нибудь оправдание. Кто-то по своей природе чрезмерно насторожен, кто-то — скрытен, а кто-то боится пауков. Все мы люди, и это нормально, но только при одном условии: если это не мешает нам полноценно жить. Вот к чему я это говорю. Мой безграничный интерес к санитару периодически чередуется с полным недоверием к нему. Раньше я боялся себе признаться в этом, думал, что так не должно быть, а сейчас всё иначе. Он знает обо мне те вещи, о которых я ему никогда не рассказывал, а самому ему неоткуда узнать о них, и меня это настораживает. Когда я задаю вопросы, то не слышу ответа, когда я пытаюсь понять, почему он так цепляется за эту дружбу, на ум не приходит никакой адекватной мысли. Сейчас всё повторяется, и я снова испытываю это мерзкое разъедающее чувство недоверия, которое я ещё не научился контролировать. Санитар знал, что я был на терапии, но откуда, ведь я сам узнал о предстоящем всего за двадцать минут. Вопросы бесполезны, ведь я всё равно не услышу ничего нового. — Да, там, — присев на мягкое кожаное кресло, ответил я. Прежние мысли не давали мне покоя, я начал суетиться. Санитар не мог не заметить этого. — Ну и что не так? — Пожалуйста, не спрашивай, — прохныкал я. — Это неважно. — Понимаю, что на ужин дают маленькие котлеты, — он улыбнулся, — но это не повод расстраиваться, правда. Я рассмеялся. Санитар был единственным человеком в этой клинике, который заставлял меня улыбаться, чьи шутки изо дня в день грели мою душу. Он бросал все свои дела, когда я приходил к нему, выслушивал и давал совет, когда мне было это нужно. Я очень ценил эту заботу и дорожил ею, даже не задумываясь о том, что всему хорошему рано или поздно приходит конец. Санитар нахмурился. Я знал это выражение лица и знал, что ничего хорошего оно не предполагает. Он был обижен, может быть, зол, а возможно и то и другое одновременно. Всякий раз, когда парень наблюдал во мне меланхоличное настроение, спрашивал, что не так, а я ведь не всегда мог что-либо ответить. Тогда санитар, понимая, что ничего рассказывать я ему не собираюсь, совсем по-детски хмурился и уходил куда-то вглубь комнаты. Вернуть его в прежнее состояние было крайне тяжело, поэтому я старался не допускать таких перемен в настроении парня. Ну а раз это уже произошло, приходилось осторожно выходить из создавшегося положения. — Ты же знаешь, как я не люблю все эти мероприятия, — пролепетал я, встав с кресла и медленно шагая к окну, у которого стоял санитар. — Пришлось проснуться ни свет ни заря, а потом ещё и отсидеть час на терапии. Какое ещё у меня может быть настроение? Парень никак не отреагировал, что ж, довольно предсказуемый вариант развития событий. Обычно в таких ситуациях людям нужно время, но ведь ничего серьёзного не произошло, да и санитар, я думаю, сам это прекрасно понимает. Вот только что мне нужно было делать — неизвестно. — Ты мог сказать мне об этом раньше, не дожидаясь моих расспросов. Он будто упрекал меня, и это был не первый раз, когда санитар обвинял меня в чем-то, в чём я в принципе не мог быть виноват. От его слов на душе становилось так паршиво, и от этого ощущения невозможно было избавиться за пару минут. — Ты мной манипулируешь, — выдал я, смотря парню в глаза. — Так же, как и в день нашей первой встречи. В этих пустых глазах не было ничего живого и горящего, лишь равнодушие, усталость и злоба. Если глаза — отражение души человека, то я отказываюсь верить в то, что у санитара она именно такая. — Поговорим, когда перестанешь думать о всякой ерунде, — он грубо оттолкнул меня и стремглав вышел из комнаты. Я бесшумно выдохнул, закрывая глаза ладонями. Как же мне иногда бывает тяжело, разве окружающие этого не замечают? Почему никто не хочет считаться со мной? Я не прошу ничего сверхъестественного и невыполнимого, я просто ищу понимания.

***

Я закончил этот день так же, как в последнее время заканчивал все свои дни: ужин, таблетки, койка. Я чувствовал холод, жгучий холод, и причиной тому была не ненастная погода за окном и даже не недостаточно тёплые батареи. Виновник моего озноба сейчас, вероятно, отдыхает в компании друзей, ведь его смена закончилась, а вечер пятницы не принято проводить одному. Виновник моего озноба вряд ли сейчас испытывает то щемящее чувство, которое не отпускает меня и вряд ли собирается отпускать. Сумасшествие человека — это его ад, и в последнее время я всё чаще задумываюсь над истинной правдивостью этих слов.